отказаться от позорной практики «подвешивания на шесте» (по крайней мере, на бумаге)[2365]. В целом же ВФХА повторило запрет на необоснованные нападения на заключенных. Дальнейшие распоряжения поступили от местных офицеров СС, причем нередко охране открыто вменялась в вину чрезмерная жестокость. Самых беспощадных охранников даже наказали[2366].
Все эти меры хотя и возымели некоторый эффект, однако отнюдь не положили конец ежедневным унижениям узников и эсэсовскому террору. Многие высокопоставленные чины в лагерях обитали в мире, в котором жесточайшие истязания узников считались нормой. Надругательству подвергались даже мертвые (в Бухенвальде эсэсовцы занимались изготовлением сушеных голов, а также изделий из татуированной кожи узников). У ветеранов СС насилие вошло в плоть и в кровь; неудивительно, что даже вялые окрики из Берлина прекратить измывательства над узниками не встречали понимания[2367]. Непосредственное начальство в лагерях предпочитало закрывать на них глаза. Эсэсовцы намекали старостам блоков, что больше нельзя избивать заключенных, и это при том, что старост под роспись официально знакомили с приказом, запрещающим даже прикасаться к заключенным[2368].
Своей неискоренимостью террор был обязан большинству эсэсовской верхушки. Нечего и пытаться представить себе конфликт между реформаторами из ВФХА и эсэсовскими палачами на местах[2369]. Поступавшие из Берлина в 1942–1943 годах приказы были полны противоречий и расплывчатых формулировок. С одной стороны, требуя улучшить условия содержания узников, ВФХА одновременно подталкивало лагеря к еще большей их эксплуатации, хотя первое однозначно исключало второе. Тон задавал сам Освальд Поль. Так, весной 1942 года он призвал к изматыванию узников принудительным трудом. Герхард Маурер старался воплотить это требование в жизнь. В первых числах июня 1942 года он повторил слова своего начальника, призвав лагерное начальство «использовать» рабочую силу узников «по максимуму». С этой целью, продолжал Маурер, узники должны трудиться не только в рабочие дни, но и весь день в субботу и в воскресенье утром[2370]. Крайне сомнительно, что этот приказ принес какие-то экономические выгоды. Многие частные компании не работали по воскресеньям, а изможденные непосильным трудом узники валились с ног от усталости[2371]. Однако в ВФХА были настроены решительно. В ноябре 1943 года Поль повторил приказ: «Проводимые сегодня обширные мероприятия, столь важные для нашей войны и дела победы, не позволяют нам ни при каких обстоятельствах сокращать продолжительность
Новый курс?
И все же Освальд Поль ликовал. Благодаря недавно принятым мерам смертность в лагерях быстро снижается, хвастался он в письме Гиммлеру 30 сентября 1943 года. ВФХА выполнило задачу, поставленную рейхсфюрером СС. Ежемесячные показатели смертности среди зарегистрированных узников неуклонно снижались, заявил Поль, с 8 % в январе 1943 года до менее чем 3 % в июне. Причем это не сезонные колебания, спешил уточнить Поль, а реальный резкий спад (в июле цифра вновь подпрыгнула до 8,5 %). Для пущей убедительности Поль решил впечатлить Гиммлера статистическими выкладками, графиками и таблицами, и все они сводились к одному выводу: смертность в лагерях резко упала. Гиммлер, естественно, был в восторге, тем более на фоне других неудач нацистского режима, и горячо поблагодарил Поля и его подчиненных[2373].
Некоторые историки принимают утверждения Поля за чистую монету, в том числе и его цифры[2374]. Однако осторожность не помешает. В конце концов, Поль стремился выставить себя в глазах начальства героем. Если же присмотреться к его цифрам внимательнее, становится понятно, что концы с концами у него не сходятся. И дело не только в том, что лагерное начальство не всегда регистрировало случаи смерти узников. Цифры Поля расходятся с другими данными СС.
Нет ни малейших сомнений в том, что на самом деле уровень смертности в лагерях был гораздо выше, нежели утверждал Поль[2375]. Впрочем, это отнюдь не значит, что общая тенденция на ее снижение была им сфабрикована[2376]. В общем и целом смертность в лагерях действительно пошла на спад. Осенью 1943 года у узников было больше шансов выжить, нежели полутора годами ранее[2377].
На этот вывод можно посмотреть с трех разных точек зрения. Во-первых, конц лагеря по-прежнему оставались фабриками смерти. Хотя уровень смертности в целом снизился, в 1943 году в отдельных лагерях он вырос за счет увеличения численности узников. Так, например, в 1943 году в Освенциме смертность среди зарегистрированных заключенных выросла с 69 тысяч человек до более чем 80 тысяч[2378]. Даже если условия содержания узников несколько улучшились – как выразился один польский узник, «разница между тогда и сейчас – огромная», – они все же оставались ужасными. Герман Лангбайн, привилегированный узник, имевший доступ к секретной эсэсовской статистике, позднее сообщил, что за год месячная смертность в Освенциме снизилась с 19,1 % в январе 1943 года до 13,2 % в январе 1944 года. Иными словами, СС лишь продлевали мучения узников, которые в итоге продолжали умирать в массовых масштабах[2379].
Во-вторых, между лагерями существовали огромные различия. В Восточной Европе умерло куда больше узников, чем в Германии. Согласно цифрам, предоставленным Полем Гиммлеру, самый высокий уровень смертности в августе 1943 года был в Майданеке. Шанс умереть был там в 10 раз выше, чем у узников Бухенвальда[2380]. Но даже в старых лагерях на территории самой Германии условия существенно разнились. В Маутхаузене ситуация заметно изменилась к лучшему. Смертность здесь сократилась вдвое, с 45 % в 1942 до 25 % в 1943 году. В отличие от
