Маутхаузена в тот же самый период практически не произошло никаких изменений ни в женском Равенсбрюке, ни в мужском Флоссенбюрге[2381].
В-третьих, что касается разницы в уровне смертности в лагерях, то она частично объясняется разным национальным составом узников лагерей. В Майданеке и Освенциме, этих двух крупнейших лагерях на оккупированном Востоке, в 1943 году большую часть узников составляли евреи. Как правило, продолжительность их жизни в лагере составляла не больше нескольких месяцев, поскольку отношение к ним со стороны эсэсовцев практически не изменилось – они подлежали «уничтожению трудом». Более того, лагерное начальство распространило этот принцип и на другие группы узников, в первую очередь на прибывавших в лагеря в соответствии с соглашением между Тираком и Гиммлером заключенных государственных тюрем. К концу марта 1943 года погибла почти половина из 12 658 заключенных, депортированных в лагеря начиная с ноября 1942 года. Большинство выживали в лагерях не более пары месяцев. Например, в Бухенвальде в начале 1943 года ежемесячная смертность среди бывших заключенных государственных тюрем составляла 29 %. Для сравнения: среди немецких «зеленых» (так называемых профессиональных преступников) она составляла всего лишь 1 %[2382].
И все же, даже если общая тенденция отнюдь не была столь радужной, какой ее рисовал Поль, в целом инициативы ВФХА сделали свое дело, и в 1943 году смертность в лагерях все же пошла на спад. Хотя воздействие каждой конкретной меры было ограниченным, их положительный кумулятивный эффект сомнению не подлежит. Сползание в ужасающую грязь, болезни и смерть, столь характерное для лагерей осенью 1939 года, удалось временно приостановить. Как мы уже видели, лагерная система развивалась отнюдь не прямолинейно и во многом зависела от директив сверху. Если в начале войны эсэсовская верхушка в Берлине призывала к эскалации террора, впоследствии она же пересмотрела свои позиции. Важность некоторых приказов доходила не сразу, другие же попросту игнорировались, однако в целом ВФХА задавало лагерям генеральную линию[2383]. Хотя в целом смертность удалось снизить, местное лагерное начальство не торопилось менять заведенные порядки. Как следствие, основные координаты лагерной системы – презрение и ненависть к заключенным – никуда не делись.
«Подопытные кролики»
Зигмунд Вассинг, 36-летний австрийский еврей, прибыл в Дахау в ноябре 1941 года. Пять месяцев спустя бывший кинотехник из Вены умер страшной смертью. 3 апреля 1942 года его поместили в специальную барокамеру внутри грузовика, стоявшего между двумя корпусами лазарета. К Вассингу подключили датчики, измерявшие работу сердца и мозга, после чего начали выкачивать из камеры воздух, имитируя быстрое поднятие на десятикилометровую высоту. Уже через несколько минут Вассинг, который по-прежнему был в полосатой арестантской робе, стал трястись и задыхаться. Еще через полчаса дыхание прекратилось. 33-летний унтерштурмфюрер СС Зигмунд Рашер, врач люфтваффе, приготовился произвести вскрытие. Полный амбиций, Рашер произвел медицинское убийство Вассинга в рамках серии экспериментов с давлением воздуха, проводимой им с конца февраля 1942 года. Эти эксперименты воспроизводили разгерметизацию кабины и катапультирование с высоты до 20 километров[2384]. Жертвами экспериментов в Дахау стали несколько сот узников, десятки из них умерли. Однако доктор Рашер был полон энтузиазма. В письме от 5 апреля 1942 года, всего через несколько дней после смерти Зигмунда Вассинга, он сообщал о «совершенно новых перспективах для авиации»[2385].
Письмо это предназначалось рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, по чьей инициативе и проводились опыты. Разумеется, Гиммлер был в полном восторге. Более того, он выразил желание лично присутствовать при отдельных испытаниях, как это уже проделали некоторые офицеры СС и люфтваффе. Захватив с собой Поля, Гиммлер 1 мая 1942 года приехал в Дахау, чтобы лично присутствовать при имитациях катапультирования. В этот раз все узники остались живы, однако они кричали от боли и теряли сознание. Тем временем рейхсфюрер СС с интересом наблюдал за ходом эксперимента. Уехал он из Дахау довольный, правда, перед отъездом отчитал местных эсэсовцев за то, что те угостились кофе и коньяком, которые он прислал жертвам эксперимента в качестве прощального ужина[2386].
В тот период, когда Гиммлер нанес визит в Дахау, подобные опыты в лагерях шли полным ходом. Нет, они проводились и раньше, но, по мере того как удача на полях сражений стала изменять рейху, их число резко возросло. К 1942 году верхушка СС уцепилась за проекты, внушавшие большие надежды. То, что люди платили за них жизнью, никого не интересовало – в глазах «экспериментаторов» заключенные были расходным материалом, и во имя победы можно было использовать его в неограниченных количествах. Кто-то надрывался в каменоломнях, кто-то – на заводах, кто-то превращался в подопытных кроликов. Многие из этих экспериментов, как, например, в Дахау, были непосредственно связаны с войной. По мере возрастания потерь на фронтах чиновники, все еще надеясь повернуть вспять эту печальную тенденцию, вспомнили о медицинской науке. Эксперименты над узниками лагерей были призваны породить новые методы лечения, которые уберегут немецких солдат на фронте от холода, голода, ранений, эпидемий, а также защитят мирное [немецкое] население от болезней и ожогов. Позднее один врач, оправдывая свое участие в бесчеловечных экспериментах, заявил: «Я считал своим долгом сделать все, чтобы обеспечить подобную защиту ради спасения жизней тысяч моих соотечественников»[2387].
Лагерные эксперименты
Эксперименты над людьми сопутствовали подъему современной медицины не только в Германии. Строгих правил не существовало, однако после того, как Веймарскую республику потряс ряд скандалов, в 1931 году медицинские власти Германии разработали руководство по проведению опытов над
