даже больше, чем опытных кадровых эсэсовцев[2552]. Служили они в основном охранниками, вступая с заключенными в более тесные контакты, чем прежде. Они не только сопровождали заключенных на строительные площадки, но и охраняли их там. Этих новых охранников также чаще можно было видеть на территории лагеря, и разница между ними и сотрудниками комендатуры размывалась [2553].
Большинство этих солдат были резервистами, призванными на действительную военную службу совсем недавно. В основном этот контингент состоял из мужчин 40–50 лет, которых кое-кто из заключенных называл «дедушками», а потому физические требования лагерной службы давались им с трудом. Первоначальное обучение было «очень суровым и весьма тяжелым для человека моего возраста», писал 56-летний Уго Бенке о своей службе в лагере Нойенгамме. Люди вроде него прибыли в лагерь не с поля боя, а с тыловых промышленных предприятий. Бенке работал служащим в большой гамбургской фирме, когда в июне 1944 года его призвали в вермахт. Еще один новобранец, 55-летний Вильгельм Фирке, работал садовником, когда в ноябре 1944 года ему приказали прибыть в Заксенхаузен. Эти новобранцы, в отличие от добровольцев-эсэсовцев, не прошли массированной идео логической обработки – Фирке даже не состоял в НСДАП – и часто выполняли свои обязанности спустя рукава. Конец войны приближался, и они опасались, что понесут наказания за творимые в концлагерях преступления[2554].
По мнению эсэсовцев-ветеранов, изменения контингента охраны не в лучшую сторону усугублялись и массовым притоком в лагеря надзирательниц. В январе 1945 года их было 3500. Вызвано это было появлением в лагерях множества узниц. Как и большинство новых охранников-мужчин, эти женщины отличались от своих предшественниц. В первые военные годы многие надзирательницы шли на охранную службу в концлагеря добровольно. Но начиная с 1943 года власти все чаще стали обращаться к разным формам морального давления и принуждения, направляя женщин в лагерную охрану с биржи труда или непосредственно с заводов и фабрик, где работали узницы[2555]. Хотя некоторых из этих охранниц эсэсовцы считали неподходящими (равно как и солдат, которых отправляли обратно на фронт), слишком привередничать уже не приходилось. Например, подтверждение верности идеям национал-социализма уже не являлось обязательным требованием, и лишь малая часть надзирательниц состояла в нацистской партии[2556].
Массовый приток в 1944 году новых кадров нанес невосполнимый урон самооценке всей лагерной системы. Пропагандистский образ элитного отряда солдат политического воинства окончательно рухнул под напором реалий тотальной войны. От заложенных Теодором Эйке принципов отбора и идеологической подготовки эсэсовцев стали постепенно отказываться еще в 1939 году, а к концу 1944-го они полностью отошли в прошлое. Вместо молодых ясноглазых эсэсовцев-добровольцев роль охранников стали исполнять пожилые солдаты, которых призвали на службу в лагеря. Вместо проверенных фанатиков-нацистов за заключенными надзирали тысячи женщин, не имевших даже права на членство в СС. И вместо гордых арийцев появились массы охранников-иностранцев. Ветераны гвардии Эйке теперь оказались в меньшинстве, особенно в лагерях-филиалах [2557].
Новобранцы часто ворчали, недовольные преимущественно тяготами службы, а не судьбами заключенных. Они жаловались на скуку и служебные ограничения, на тесноту и необустроенность жилых помещений, на долгую караульную смену. СС – это «клуб садистов», написал в письме, отправленном из Эльриха в январе 1945 года, бывший летчик Штефан Паулер, разъяренный тем, что начальство отказало ему в отпуске. В нарушение субординации несколько надзирательниц даже подали высокому эсэсовскому начальству официальную жалобу о неудовлетворительных условиях службы. Однако чаще всего новобранцы молчали и искали себе развлечения сами. «По воскресеньям мы получали бутылку вина за 3 марки 80 пфеннигов, – писал в ноябре 1944 года Штефан Паулер, – я ее сразу выхлебывал до дна»[2558].
На бумаге большинство новобранцев за некоторыми существенными исключениями (главным образом женщины и военные моряки) вступали в ряды СС. Но на практике между новичками и более опытными охранниками сохранялись острые разногласия. Все бывшие солдаты вермахта не выражали особого желания сменить мундир вермахта на черную форму СС. Когда в Эльрихе в конце концов выдали эсэсовскую форму старого образца, Штефан Паулер жаловался, что бывших солдат «превратили в клоунов». И Паулер, и другие военные по-прежнему отличались от эсэсовцев, поскольку им приходилось носить на форме специальные знаки различия, чтобы их не путали с лагерными эсэсовцами. Даже такие сторонники нацистского режима, как Уго Бенке, считали себя в первую очередь солдатами и держали дистанцию, признаваясь своим товарищам, что сослуживцы-эсэсовцы «временами весьма неприятны»[2559].
Недоверие между бывшими солдатами вермахта и лагерными эсэсовцами было взаимным. Ветераны СС издевались над новичками, обзывая их неженками и бестолочью, и были обеспокоены тем, что слабая дисциплина бывших армейцев может привести к побегам заключенных или восстаниям в лагере. Но солдаты не только вступали в разговоры с заключенными, негодовал Рихард Глюкс, но даже жалели их, не понимая, что «каждый заключенный является врагом государства и непременно должен рассматриваться как таковой»[2560]. В деле искоренения таких опасных тенденций Глюкс опирался на местных эсэсовцев из VI управления. Они были введены в 1941–1942 годах в штат комендатуры лагерей, а в 1944 году выделены в отдельное подразделение, занимавшееся подготовкой и обучением охранников. Однако вместо идеологического воспитания акцент в большей мере делался на обучении основным должностным обязанностям, но даже от таких практических занятий нередко отказывались в пользу развлечений, чтобы отвлечь охранников от монотонной повседневности и мрачных мыслей о будущем[2561].
В громогласных жалобах эсэсовцев на новобранцев было и зерно истины. По сравнению с опытными лагерными эсэсовцами некоторые бывшие солдаты
