решение освободить массу заключенных, признанных не представляющими опасности для государства[3205]. Однако Гиммлеру и его подручным подобная мера представлялась неприемлемой. Массовое освобождение уничтожило бы прочно укоренившийся миф о концлагерях как об оплоте борьбы против злейших врагов Германии. В конечном счете РСХА санкционировало освобождение лишь нескольких тысяч политзаключенных[3206]. Еще несколько тысяч немецких заключенных насильно призвали в разношерстные воинские формирования, но вопреки надеждам фашистских бонз, таких как Йозеф Геббельс, эти мобилизованные против воли, плохо экипированные солдаты не внесли никакого значимого вклада в защиту фатерланда[3207].
Согласно еще одному варианту, после отбора и эвакуации годных к рабскому труду заключенных лагеря следовало оставить вместе с большинством ненужных узников. В ВФХА у него было немало сторонников. Ведь весной 1945 года об упорядоченных массовых эвакуациях и речи быть не могло. Транспортная система рейха лежала в руинах, а последние остававшиеся лагеря трещали по швам от заключенных [3208]. Недолго поиграл с этой идеей и Гиммлер и, когда наступило время окончательной эвакуации Бухенвальда, приказал оставить заключенных врагу[3209]. Однако быстро передумал. 6 апреля 1945 года комендант Пистер получил новый приказ Гиммлера – немедленно закрыть лагерь. Рейхсфюрер СС потребовал, чтобы Бухенвальд был насколько возможно очищен, а заключенных эвакуировали во Флоссенбюрг[3210]. В результате стандартным решением осталась эвакуация [3211].
В апреле 1945 года сотни тысяч заключенных насильно загнали в транспорты и отправили на новые места, освободив территорию 8 главных лагерей и более 250 филиалов. Некоторые эсэсовские бонзы уступили давлению пожелавших умыть руки и дистанцироваться от преступлений СС местных промышленников и властей, которые потребовали до прихода союзников забрать своих рабов[3212]. Кроме того, у лагерных администраций были резоны держаться за узников[3213]. Сам Гиммлер все еще считал заключенных – в первую очередь евреев – пешками в своем гамбите сепаратного мира[3214]. Руководство ВФХА продолжало рассматривать лагеря в качестве промышленных площадок жизненно важного военного производства. Отказываясь признать неизбежное, Поль и его коменданты прилагали лихорадочные усилия для обеспечения работы последних заводов, а неутомимый Ганс Каммлер надеялся изготовить новое «чудо- оружие». После оставления подземного комплекса Доры Каммлер намеревался, используя чертежи, машины и заключенных Эбензе, приступить к производству на новом месте зенитных ракет[3215]. С точки зрения таких фанатиков, как Каммлер, одна лишь мысль об оставлении врагу концлагерей с трудоспособными рабами была саботажем.
Однако главная причина, скорее всего, заключалась в уверенности эсэсовской верхушки в том, что она призвана защищать немецкий народ. В памяти были живы страшные рассказы времен революции 1918 года с (ложными) обвинениями выпущенных на свободу заключенных в ужасающих зверствах[3216]. Опасения повторения истории, казалось, начали сбываться после эвакуации Бухенвальда. Хотя, исполняя обновленный приказ Гиммлера, эсэсовцы в последнюю минуту эвакуировали из лагеря 28 тысяч заключенных, 21 тысяча оставались на его территории, когда туда вошли американские солдаты. Освобождение явилось сюрпризом для немецких гражданских властей. Днем 11 апреля полицай-президент Веймара позвонил коменданту Пистеру, однако радостный заключенный сообщил, что Пистера больше нет. Вскоре окрестности города захлестнули слухи о том, что узники лагеря массово грабят и насилуют беззащитное гражданское население. По большей части эти истории были лишены оснований. Годы страха, в котором жили горожане, раздували незначительные эпизоды до уровня масштабных зверств. Однако слухи не прекращались и дошли до берлинского бункера Гитлера. Фюрер рассвирепел и приказал Гиммлеру эвакуировать из лагеря всех способных самостоятельно передвигаться заключенных[3217].
Все это подтолкнуло Гиммлера к решительным действиям. 15 апреля 1945 года он провел совещание со старшими офицерами СС, на котором среди прочих присутствовал Рихард Глюкс. Указав на предполагаемые зверства в Веймаре, он, по всей видимости, приказал начать полную эвакуацию местного концлагеря[3218]. Спустя всего несколько дней, приблизительно 18 апреля 1945 года, Гиммлер подтвердил свою жесткую установку в телеграфном сообщении во Флоссенбюрг. В нем отметались любые предложения оставить концлагерных заключенных неприятелю. «О сдаче лагеря не может быть и речи. Ни один заключенный не должен попасть в руки врага живым. Заключенные в Веймаре-Бухенвальде самым жестоким образом надругались над мирным населением»[3219]. Подобные приказы, как представляется, получили во всех других главных лагереях того времени[3220].
Бескомпромиссность позиции Гиммлера, несомненно, укрепили публикации о преступлениях СС в зарубежных средствах массовой информации. Это были и предшествующие разоблачения, появившиеся после вступления союзных войск в Майданек, Нацвейлер-Штрутгоф и Освенцим, в том числе и показ первых фильмов, снятых в оставленных немцами концлагерях. Правда, следует отметить, что реакция за границей все еще оставалась довольно сдержанной[3221]. Однако в апреле 1945 года, когда фотографии и кадры документальных фильмов из недавно освобожденных лагерей облетели весь мир, ситуация изменилась. Сначала главное внимание средств массовой информации было приковано к Бухенвальду, первому освобожденному весной 1945 года эсэсовскому концлагерю, где было оставлено много заключенных[3222]. Эти репортажи привели Гиммлера в ярость, выставив на посмешище его недавние попытки изобразить из себя гуманиста. В ходе встречи с представителями Всемирного еврейского конгресса 20–21 апреля 1945 года он с горечью посетовал на «ужасные истории» о Бухенвальде, публикуемые в зарубежной прессе.
