Эти специалисты по убийствам прибыли в Равенсбрюк отнюдь не случайно, а, очевидно, по направлению ВФХА для систематического уничтожения больных заключенных, якобы представлявших опасность для остальных. Даже после своей бесславной кончины Освенцим продолжал отбрасывать зловещую тень на всю систему нацистских концлагерей[3154].
Мало кто из «выпускников» Освенцима был лучше осведомлен о массовых убийствах, нежели 29-летний бывший начальник крематория Бжезинки Отто Молль. Руководство ВФХА высоко ценило опыт Молля и в начале 1945 года поставило его во главе мобильного отряда по массовому уничтожению заключенных, составленного из других «ветеранов» Бжезинки. Они участвовали в убийстве узников газом в Равенсбрюке, а также в бойне в Либерозе и казнях в Заксенхаузене. В конце февраля 1945 года ВФХА направило Молля на юг Германии, в лагерный комплекс Кауферинг, где он продолжил свои злодеяния. Здесь заключенные прозвали его просто «освенцимским палачом»[3155]. Тем не менее Молль являл собой исключение, и, пока он продолжал злодействовать, некоторые из его сослуживцев от убийств отошли.
Голоса в системе нацистских концлагерей никогда не звучали в унисон, и в начале 1945 года диссонанс проявился отчетливее, чем когда бы то ни было ранее. К этому времени поддержка Гитлера и нацистского режима внутри страны практически сошла на нет[3156]. Господствовавшие в обществе мрачные настроения проникли и в подразделения лагерной охраны вместе с массовым притоком простых немцев – таможенников, железнодорожников, ландштурмовцев (ополченцев) и других гражданских, – в самом конце войны пополнивших ее ряды, свидетельствуя о лихорадочности призыва в концлагерную систему[3157]. Летом 1944 года, после высадки англо-американских войск во Франции и массированного наступления Красной армии на Востоке, ощущение обреченности среди охранников концлагерей СС усилилось. «Вас скоро освободят, – говорили эсэсовцы заключенным в Клооге. – А нам придется плохо. Нас они будут убивать без пощады» [3158]. В последующие месяцы подобное пораженчество распространилось настолько широко, что даже в таком образцовом лагере, как Заксенхаузен, над входом перестали поднимать фашистский флаг[3159]. Возросшее чувство отчаяния ярче всего выразилось в просьбе охранника из филиала Флоссенбюрга к еврейским заключенным помолиться за победу немецкого оружия [3160].
Некоторые охранники пытались судорожно дистанцироваться от концлагерных преступлений, прежде воспринимаемых как символ непобедимости[3161]. Тем не менее, когда Тысячелетний рейх затрещал по всем швам, они испугались, что могут поменяться с узниками ролями. «Желаю вам всего наилучшего в наступающем году, – вспоминал Эли Коэн слова освенцимского охранника, сказанные ему в конце 1944 года, – в новом году я, скорее всего, окажусь на твоем месте, а ты – на моем»[3162]. Лагерные охранники все чаще и чаще старались уклоняться от выполнения жестоких приказов начальства, подобно солдатам вермахта, пытавшимся скрыться, симулируя болезнь или дезертируя[3163]. Некоторые натянули на лица лицемерную маску дружелюбия и сострадания. Они сделали ставку на симпатию заключенных, надеясь, что это поможет им в будущем. Одну из подобных попыток купить себе «страховой полис», как называли это заключенные, предпринял комендант Маутхаузена Франц Цирайс, неожиданно для всех сделавшийся другом евреев. В апреле 1945 года он неоднократно демонстративно прохаживался по лагерю с еврейским мальчиком, которого нарядил в сшитую на заказ одежду[3164]. Отдельные офицеры СС даже отказались подчиняться приказам. Эсэсовский врач Франц Лукас, прежде с большой охотой принимавший участие в проводившихся в Освенциме селекциях заключенных, в начале 1945 года отказался сделать то же самое в Равенсбрюке. После войны один из его коллег разоблачил этот «переход на другую сторону», назвав это циничной уловкой, призванной купить «обратный билет» в послевоенное общество[3165].
Высшее руководство лагерей отреагировало на этот нарастающий как снежный ком подрыв морального духа и дисциплины вспышками ярости. В конце февраля 1945 года Освальд Поль заклеймил «предателями» всех вступающих в «личные отношения» с заключенными и пригрозил им казнью[3166]. Коменданты, навсегда повязанные с нацистской лагерной системой, откликнулись решительными действиями. Во время показа пропагандистского фильма «Кольберг» – грубо сработанного исторического эпоса, прославлявшего личное самопожертвование во благо всего народа, – устроенного 20 апреля 1945 года в последний день рождения Гитлера, комендант Нойенгамме Макс Поли пообещал, что каждый запятнавший форму СС будет жестоко наказан. И подчиненные в его словах не усомнились, поскольку буквально на днях одного из их товарищей – офицера, пришедшегося Поли не по нраву, по-видимому за гуманное обращение с заключенными, – тот отдал под суд СС по обвинению в невыполнении служебного долга и четыре дня спустя офицер был казнен[3167].
Эндшпиль Гиммлера
В начале 1945 года нацистская верхушка поняла, что разгром неизбежен. Войска антигитлеровской коалиции прочно удерживали инициативу, и никакое чудо не могло переломить ситуацию на полях сражений, поскольку вермахт был разбит[3168], а германское военное производство, стремительно снижавшееся с осени 1944 года, окончательно рухнуло. Из своего берлинского бункера Гитлер, все глубже впадавший уныние и паранойю, обрушивался с яростными нападками на всех, кого винил в крушении Германии, от собственных военачальников до евреев. Однако, сколь бы безнадежной ни была ситуация, Гитлер не сворачивал со своего бескомпромиссного курса: победа или полное уничтожение. Ни отступления, ни капитуляции, ни переговоров.
Тем не менее некоторые сподвижники Гитлера, напротив, надеялись спастись и сохранить часть своих полномочий. Задумав собственный эндшпиль,
