Вскоре Эдгар Купфер вернулся в Европу и больше 20 лет отшельником прожил в Италии. Болезненно переживая отсутствие интереса к своей хронике Дахау, он сильно нуждался – по его словам, ему постоянно приходилось «затягивать пояс, чтобы элементарно не голодать». После продолжительных судебных баталий в 1950-х годах Купфер добился компенсаций. С 1960-х годов он стал получать мизерную пенсию от властей Германии. Ее скромный размер обуславливался черствостью чиновников, пренебрегших его моральными страданиями. Недовольство Купфера столь скудной оценкой нанесенного ему морального ущерба в немалой степени усугублялось нерегулярностью выплат. После очередной задержки обычно сдержанный Купфер потерял привычное хладнокровие. Все годы после освобождения ему приходилось вымаливать жалкие денежные подачки. «Поверьте мне, меня тошнит от такой жизни, – писал он в ноябре 1979 года в Управление репараций в Штутгарт, добавив: – Было бы лучше, если бы я покончил с собой, тогда бы у вас стало одним возмутителем спокойствия меньше и Германскому государству пришлось бы оплатить лишь мои похороны. Но я не уверен, что хочу сделать такой подарок тем, кто ответствен за волокиту». В конечном счете Купфер вернулся в Германию и 7 июля 1991 года умер в доме престарелых в полной безвестности[3310].
У каждого выжившего узника была своя трудная история. Кто-то жил счастливее Купфера и Хойновски, кто-то еще хуже. Что бы ни случилось с ними, они часто сталкивались со схожими трудностями: нескончаемые страдания от ран и болезней, поиски нового дома и работы, безразличие общества и изнурительная борьба за получение компенсаций. У всех остались мучительные воспоминания о чудовищной жестокости концлагерей. Выживших заключенных они терзали сильнее, чем истязавших их преступников, которые до тех пор, пока удавалось избегать правосудия, вели размеренную жизнь, забыв о концлагерях[3311]. Выжившим узникам на подобное забвение надеяться не приходилось.
Первые шаги
15 апреля 1945 года, в первые часы после освобождения Берген-Бельзена, Артур Леман перебрался через разрушенную ограду, окружавшую его концлагерный блок, и бросился в соседний женский барак в поисках жены Гертруды. Более года назад эсэсовцы насильно разделили их в Вюгте, а детей отправили на верную смерть в Освенцим. Немецкий еврей средних лет адвокат Леман, перед войной эмигрировавший в Голландию, прошел через ад Освенцима, Маутхаузена и Нойенгамме, а затем и Берген-Бельзена. В первые дни после освобождения он безуспешно продолжал искать жену. Спустя какое-то время он узнал, что она умерла сразу после вступления в концлагерь британских солдат: «Так один и тот же день принес мне свободу, а ей смерть»[3312].
Гертруда Леман была одной из приблизительно 25–30 тысяч заключенных, умерших вскоре после освобождения из концлагерей весной 1945 года; в общей сложности в конце мая 1945 года умерли как минимум 10 % всех уцелевших заключенных[3313]. Самая высокая смертность была в крупнейших концлагерях, где в конце войны условия резко ухудшились. Но ни один концлагерь не был больше или ужаснее Берген-Бельзена. В двух зонах этого концлагеря британские солдаты обнаружили 53 тысяч заключенных, в том числе Лемана и его жену. Здесь свирепствовали тиф и другие болезни, больные и изнуренные голодом люди днями не получали никакой еды и питья, «люди продолжали умирать», вспоминал впоследствии Леман[3314].
Срочное спасение людей в освобожденном концлагере легло на плечи военнослужащих войск союзных держав. Оказавшиеся в концлагере солдаты были не готовы к этой гуманитарной катастрофе. Любая информация о местонахождении концлагерей и условиях в них, поступавшая в ходе бессистемного планирования оккупации, часто оказывалась устаревшей и неточной. В основном перед войсками даже не ставилась задача освобождения концлагерей, они просто натыкались на них при наступлении[3315]. Первой реакцией был шок. Солдат поражало зрелище похожих на скелеты людей, полуразложившихся трупов, зловоние отбросов и смерти[3316]. «Это было самое ужасное, и я была полуживой», – вспоминала Ильзе Хейнрих, попавшая в Равенсбрюк как «асоциальный элемент»[3317].
Поскольку командование союзных войск оказалось не в состоянии сразу обеспечить порядок и оказать помощь, ссылаясь на недостаток личного состава и ресурсов, дело взяли в свои руки сами узники концлагерей. Сразу после бегства эсэсовцев они устремились на склады и в хранилища. В Берген-Бельзене Артур Леман наблюдал, как ночное небо озарилось светом костров, на которых заключенные начали готовить еду, первую свою трапезу на свободе. Но пока одни праздновали освобождение эсэсовским шампанским, другие испытали на себе темную сторону концлагерного самоуправления. Как и прежде, заключенные сразу кинулись за трофеями. Самые слабые приходили со складов с пустыми руками, а сильные объедались до тошноты. «Большинство [заключенных] немедленно принялось объедаться всем, что попало, за чем последовала новая череда смертей», – вспоминал Леман[3318]. В поисках еды и одежды выжившие узники прочесывали местность и за оградами концлагерей, заходя в поселки эсэсовского персонала, в деревни и города.
В наиболее трудном положении находились заключенные, освобожденные не в концлагерях, а при транспортировке. У них не было ни еды, ни лекарств, ни крыши над головой, и они не могли рассчитывать на помощь проходящих войск союзников. На первых порах им приходилось заботиться о себе самим. В основном это означало просить или отбирать необходимое у местных жителей. После того как Ренату Лакер освободили из одного из следовавших в Терезиенштадт (Терезин) эшелонов Берген-Бельзена, она пошла в уже занятый советскими войсками городок Трёбиц (около 170 километров северо- западнее Терезина), расположенный примерно в 140 километрах к югу от Берлина. Лакер зашла в какой-то немецкий дом и потребовала еды. Ела она молча, чувствуя на себе тревожные взгляды обитателей дома. После этого пошла в местные магазины, которые грабили другие узники из концлагерных эшелонов (позднее советские военные власти санкционировали подобные грабежи официально). Нагрузив, что только смогла, на украденный велосипед, она
