Даже после того, как командование союзных держав получило больше власти и полномочий, организованные узники, часто возглавлявшиеся интернациональными комитетами, как в Дахау, Бухенвальде и Маутхаузене, оставались главной силой, работавшей совместно с новой администрацией и принуждавшей своих товарищей к порядку. «Никакого хаоса, никакой анархии!» – говорилось в призыве комитета узников Дахау, озвученном 8 мая 1945 года[3330].
В интернациональных комитетах тон задавали бывшие политические заключенные, которые и будут формировать память о концлагерях. Большая их часть занимала левый край политического спектра и руководила восторженным празднованием Дня международной солидарности трудящихся (1 мая) в освобожденных концлагерях. В отличие от них социальные аутсайдеры вообще не имели голоса, изолированы были и евреи. Ни командование союзников, ни активисты из числа заключенных не признавали их как особую группу, во всяком случае сразу после освобождения. В Дахау и Бухенвальде евреям приходилось бороться за места в интернациональных комитетах. «Мы требовали, чтобы дела евреев рассматривались с участием еврейских представителей», – писал 16 апреля 1945 года в бухенвальдском дневнике молодой поляк[3331].
Это была не единственная схватка между бывшими заключенными под истрепанным знаменем интернациональной солидарности. Нерешенные политические конфликты отравляли атмосферу и продолжились в эпоху холодной войны в Европе, когда возобновились окопные баталии между группами бывших заключенных относительно работы по сохранению памяти. Еще более напряженные были трения между национальными группами. Это было еще одно наследие концлагерей. Национальность стала главным маркером в сообществе бывших узников концлагерей после освобождения. Подобному разграничению способствовали раздельные бараки, собственные организации и газеты. При праздновании 1 мая большая часть бывших заключенных шла в колоннах под флагами своих стран.
Вскоре стали вспыхивать конфликты, порождаемые застарелыми обидами и новыми проблемами, они, к счастью, редко принимали форму насилия, как это было в Эбензе, где советские и польские заключенные однажды затеяли перестрелку. Самым шатким было положение немецких узников, которые столкнулись с сильной враждебностью со стороны других людей из-за их относительно привилегированного положения в концлагерях во время войны. «По правде говоря, оставалось лишь радоваться тому, что нам не размозжили головы», – писал 30 апреля 1945 года в Дахау один немецкий заключенный[3332].
Даже срок выхода на свободу, во всяком случае в Дахау, определялся национальностью. В считаные дни после капитуляции Германии, состоявшейся 8 мая 1945 года, американцы начали переводить бывших узников в лучше оборудованные казармы эсэсовцев и здания за концлагерной оградой, расселяя их по национальному признаку. Окончательное коммюнике интернационального комитета было принято 2 июня 1945 года: «Мы с радостью уходим из этого ада – все закончилось»[3333].
Другие освобожденные концлагеря тоже были быстро распущены. В Берген-Бельзене англичане вывезли всех оставшихся в живых узников в течение четырех недель, освобождая по одному бараку за раз, после чего подожгли их, и они сгорели дотла. Последний был сожжен 21 мая 1945 года. Британские солдаты и бывшие лагерники наблюдали за тем, как огонь пожирает деревянную постройку, на стене которой висел огромный портрет Гитлера. Больных заключенных вымыли, продезинфицировали и отвезли в большой и относительно хорошо оборудованный британский госпиталь, располагавшийся неподалеку от концлагеря. Одним из них был и Артур Леман. Его дважды прооперировали, и он был еще очень слаб, но медленно шел на поправку и получал огромное удовольствие от горячих ванн и чистой постели. Самым главным для него была забота медицинского персонала, особенно одной медсестры, которая иногда садилась рядом с его койкой и слушала его рассказы. «Я рассказал ей о жене и детях, – написал он год спустя, – она гладила меня по голове и говорила, что все будет в порядке. Это заставило меня тоже поверить в это»[3334].
Выжившие
Оказавшиеся в ловушке кошмара концлагерей узники часто мечтали о счастливом будущем. Некоторые представляли его себе мирной жизнью на лоне природы, как писал один заключенный Освенцима в 1942 году, другие грезили о вечеринках и развлечениях [3335]. После освобождения подобные мечты о тихих радостях уступили место суровой реальности послевоенной Европы. Подавляющее большинство переживших ужасы концлагерей надеялись вернуться домой, но лишь немногие были уверены в том, что их там ждут. Когда они покинули территорию лагерей, а также госпиталя и сборные пункты армий союзников, они столкнулись с действительностью, полностью изменившей их существование. «Мне придется начать новую жизнь, без жены и детей», – писал 26 мая 1945 года через несколько недель после освобождения из концлагеря Нацвейлер- Штрутгоф во французском военном госпитале голландский еврей Жюль Шелвис, потерявший близких в Собибуре [3336].
В конце войны территория бывшего Третьего рейха была запружена миллионами мужчин, женщин и детей, которые лишились семей и крыши над головой. Несмотря на то что некоторые из них самостоятельно направлялись домой, оккупационные власти не поощряли подобные инициативы, озабоченные помехами для передвижения своих войск, распространением инфекционных болезней и общественных беспорядков. Союзные военные администрации учредили программы по репатриации, благодаря которым число так называемых перемещенных лиц начало быстро сокращаться. Одними из первых домой возвращали бывших узников нацистских концлагерей[3337].
Хотя путь домой был непрост для всех лагерников, для некоторых из них он оказался существенно труднее, чем для других. В целом лучше условия были у западноевропейцев. Но и их путь по истерзанным войной землям был сложен. Ехали в переполненных поездах и грузовиках, и странствия эти длились
