медленно вернулась к эшелону и к своему тяжелобольному мужу. «Лицо Пауля – когда он увидел мясо, хлеб, ветчину, джем и сахар – было для меня главной наградой за все страдания и муки», – писала она несколько месяцев спустя[3319].
Многие немцы опасались столкновений с освобожденными узниками. Некоторые предлагали им помощь и содействие, в том числе и женщины из Трёбица, которые позднее отвезли Пауля Лакера и других инвалидов из эшелона в импровизированный госпиталь, хотя неясно, из каких побуждений они действовали – из сострадания или холодного расчета[3320]. Но гораздо больше немцев оставались в стороне, считая бывших заключенных угрозой. Крестьянин из находившейся в нескольких километрах от концлагеря деревни Берген выразил не только свое мнение, заявив, что грабежи, которые учиняли освобожденные узники концлагерей и насильно угнанные на работы, сеяли «величайший со времен Тридцатилетней войны ужас»[3321].
Когда простым немцам стало ясно, что слабосильных концлагерников, зачастую напуганных не меньше их самих, слишком опасаться не стоит, паника прошла, уступив место отвращению и жалобам на загадивших все вокруг грязных иностранцев и горькому недовольству их воображаемым привилегированным положением и спекуляциями. Эта враждебность произрастала из застарелых социальных и расовых предрассудков, а также из недавних последствий поражения в войне и оккупации. Поэтому большая часть местных жителей считали жертвами себя, и в их сердцах было мало места для сострадания[3322].
Такая реакция характерна не только для бывших членов нацистского сообщества. Черствость временами проявляли и представители оккупационных властей. Им было трудно разглядеть человеческое в этих грязных и больных существах, которые – по словам одного посетившего Бухенвальд американского конгрессмена – напоминали «не замечающих окружающего человекообразных обезьян». Особенно их тревожило поведение бывших заключенных. Кое-кто из освободителей, ожидая понятливости подопечных, порицал бывших узников за несоблюдение гигиены и аморальность. Один британский чиновник во время пребывания в Берген-Бельзене жаловался на устроенный ими «адский беспорядок в лагере». Другой возмущался тем, что заключенные «дрались за любой кусок еды, точно стадо разъяренных обезьян»[3323]. Отчасти недостаток сочувствия коренился в противоречии между правилами цивилизованного общества, усвоенного освободителями, и нормами лагерной жизни, глубоко укрепившимися в сознании узников. Например, «организация» была главным правилом выживания, и сразу после освобождения заключенные, естественно, продолжали, как они это называли, «организовываться». Когда британский солдат увидел польского мальчишку, тащившего огромный мешок с провизией в первые дни разграбления местности вокруг Берген-Бельзена, он спросил, известно ли ему о том, что воровать нехорошо. Тот ответил: «Воровать? Мы не воруем, мы берем то, что хотим»[3324].
Подобные трения ослабли лишь после того, как освободители освоились на местах, а условия жизни постепенно улучшились. Однако в крупных концлагерях ситуация оставалась критической еще несколько недель после освобождения, на протяжении которых администрации союзных держав пришлось бороться с оставленным СС наследием в виде перенаселенности, истощения, вызванного хроническим голодом и эпидемиями. 8 мая 1945 года в Дахау, как свидетельствовали французские заключенные, в некоторых рассчитанных на 75 человек бараках продолжали ютиться по 600 медленно угасавших практически без медицинской помощи больных. Часто они лежали среди своих уже умерших товарищей. До конца месяца в Дахау из жизни ушел 2221 узник[3325].
Самой большой проблемой был Берген-Бельзен, где британские военные столкнулись, по выражению Артура Лемана, с «почти нечеловеческой задачей»[3326]. Вскоре они сосредоточили усилия на создании запасов еды и питьевой воды. Хотя война еще продолжалась, британские военные власти быстро обеспечили бывших узников дополнительными припасами. В конце апреля прибыли новые подменные работники, среди которых была группа британских студентов-медиков, и, используя выдачу различных пайков, удалось наладить систему продуктового снабжения. «Признаки человечности возвращаются», – писал 5 мая в дневнике один из студентов. К этому времени специальная группа обработала бараки дустом. Это противотифозное мероприятие было проведено и в других зонах через считаные дни после освобождения. Несмотря на все эти усилия, к концу мая 1945 года в Берген-Бельзене умерло примерно 13 тысяч человек[3327].
Налаживание медицинской помощи сопровождалось укреплением контроля оккупационной администрации над освобожденными концлагерями, однако не все получившие свободу лагерники радовались этому. Главной причиной недовольства было ограничение свободы передвижения. Несколько концлагерей были временно «законсервированы», и американский комендант угрожал стрелять в любого, кто осмелится без разрешения покинуть лагерь. Военные власти союзников хотели положить конец грабежам и распространению инфекционных заболеваний и решили готовить людей к выходу на свободу. А выжившие узники ощущали себя свободными людьми, заново угодившими за колючую проволоку[3328]. Чтобы укрепить дисциплину, военные во многом полагались на отобранных ими лагерников из существующих структур. (В некоторых концлагерях в ходу оставались такие названия, как «староста барака».) В первые дни свободы главную роль в освобожденных концлагерях играли организованные группы узников – часто из среды концлагерного подполья. С благословения освободителей они пытались распределять продукты, следили за дисциплиной и пресекали грабежи. В Дахау концлагерный староста 1 мая 1945 года с гордостью провозгласил «товарищеское самоуправление», предусматривавшее продолжение ежедневных перекличек. В Бухенвальде вооруженные лагерники охраняли арестованных эсэсовцев. Они также патрулировали инфернальный «малый лагерь», считавшийся остальными заключенными источником болезней и криминала, множа страдания запертых в нем. «Это место напоминало «концлагерь, который не освободили», – говорилось в отчете армии США 24 апреля 1945 года[3329].
