освобождение Бухенвальда в результате восстания узников, – в соответствии с официальной коммунистической легендой, умалчивавшей о решающей роли американских освободителей. За этим последовало создание мемориалов в Равенсбрюке (1959) и Заксенхаузене (1961). Все три мемориала, прославляя международную солидарность и героизм заключенных-коммунистов, были призваны легитимировать Восточно-Германское государство, которое одолеет современные воплощения фашизма – точно так же, как борцы Сопротивления победили нацистов в концлагерях. В своей речи, произнесенной в Бухенвальде 14 сентября 1958 года, премьер-министр Гротеволь обещал «выполнить заветы павших героев», имея в виду примерно 56 тысяч погибших узников концлагеря. Однако он умолчал о 7 тысячах заключенных, умерших в Бухенвальде после падения Третьего рейха, которые стали жертвами не нацистов, а советских оккупационных властей[3437].
С августа 1945 по февраль 1950 года Бухенвальд был одним из десяти специальных советских концлагерей на немецкой земле. Охрана из числа красноармейцев занимала казармы эсэсовцев, как здесь, так и в Заксенхаузене и Либерозе, которые тоже стали концлагерями специального назначения. Старые бараки для заключенных были снова заполнены теми, кто был привезен после случайных арестов, осужден трибуналами или приговорен к наказанию без суда. Большая часть заключенных были немцами среднего возраста, некогда примыкавшими к нацистскому движению. Но изолировали их не как военных преступников – высокопоставленных нацистов или насильственных преступников среди них практически не было, – а как потенциальную угрозу советским оккупационным властям. В числе арестованных были и борцы против нацизма, такие как Роберт Цейлер, бывший узник Бухенвальда, снова оказавшийся в этом концлагере в 1947 году по сфабрикованному обвинению в шпионаже в пользу американцев.
В целом во временном превращении союзниками бывших нацистских концлагерей в лагеря для интернированных не было ничего необычного. В первые послевоенные годы Дахау и Флоссенбюрг использовали американские, Нойенгамме и Эстервеген – британские, а Нацвейлер-Штрутгоф – французские военные. Однако западные союзники быстро выпустили большую часть заключенных, а оставшихся подозреваемых в военных преступлениях содержали в довольно приличных условиях. Чего нельзя сказать о советских оккупационных властях, пренебрегавших условиями содержания в спецлагерях и зачастую державших там невиновных. Равнодушие и некомпетентность порождали множество проблемы – голод, скученность, болезни. Все это вело к высокой смертности. Из ста тысяч заключенных, отправленных в три бывших концлагеря, превращенные в советские лагеря особого назначения, умерло более 22 тысяч человек[3438].
Использование бывших нацистских концлагерей в качестве лагерей для интернированных затрудняли первые попытки бывших узников почтить память своих павших товарищей. Сразу после освобождения бывшие узники собрались во многих концлагерях именно для этого. 19 апреля 1945 года в Бухенвальде они устроили импровизированную поминальную службу, собравшись на лагерном плацу вокруг деревянного обелиска. (В других местах заключенные установили более прочные и долговременные памятные знаки.) Однако вскоре после создания специального лагеря допуск на территорию Бухенвальда закрыли, и бывшим заключенным пришлось устраивать поминальные мероприятия в других местах. Когда в 1953 году концлагерь был превращен в национальный мемориал, инициатива исходила не от бывших заключенных, а от СЕПГ, отодвинувшей ассоциацию заключенных в сторону. К этому времени бывший концлагерь сильно изменился. Некоторые строения обрушились, другие были снесены. Часть оборудования была вывезена советскими [оккупационными] властями, забравшими трубы, механизмы и даже оконные рамы крематория. Затем последовали новые изменения и снос некоторых других строений в рамках подготовки территории для возведения на ней мемориала и музея. К моменту его открытия большая часть старого концлагеря перестала существовать и была заменена новой гэдээровской версией Бухенвальда[3439].
Концлагерные мемориалы, возведенные в других странах, также отражали стремление политических властей внести в нацистское прошлое доминирующую народную мифологию. Правда, важную роль играли и организации бывших узников, однако внешний вид музеев и монументов и быстрота их возведения в значительной степени определялись силами широкой общественности[3440]. В Освенциме, например, государственный музей открылся в 1947 году в бывшем главном концлагере при содействии нового польского правительства и впоследствии был расширен и перестроен. (Территория бывшего завода в Дворах, принадлежавшего «ИГ Фарбен» и ставшего собственностью польского химического гиганта «Синтос», оставалась закрытой.) Многие десятилетия в Освенциме доминировала национальная польская мифология. Как главный мемориал Польской Народной Республики, Освенцим символизировал патриотическое сопротивление немецким оккупантам, страдания народа, социалистическую солидарность и католическое мученичество – темы, вызвавшие отклик у широких слоев польского населения. О составлявших подавляющее большинство погибших еврейских заключенных, напротив, практически не упоминалось, символом чего явилось постепенное разрушение комплекса Бжезинка. Более разноплановой память стала в последние десятилетия – отчасти вследствие крушения в конце 1980-х годов коммунистической системы, хотя это и не положило конец политическим дискуссиям относительно мемориала[3441]. Подобные конфликты, связанные с проведением памятных мероприятий, коренились в истории самих концлагерей. Концлагерная система всегда выполняла различные функции, поэтому отдельные группы интересов могли выдвигать на первый план свою мифологию.
Это было заметно и в Маутхаузене, где вдоль дороги, ведущей в концлагерь, со временем вырос огромный мемориальный парк. Он брал свое начало от гранитного монумента, установленного в 1949 году в память о французских борцах за свободу. Впоследствии другие страны возвели еще около десятка памятников, каждый из которых отражал национальную мифологию. Что касается австрийских властей, то они открыли мемориал из нескольких отремонтированных концлагерных построек (однако большую часть бараков заключенных разобрали и продали) в 1949 году. В соответствии с официальной австрийской версией нацистского прошлого первый мемориал из католической часовни в бывшей прачечной и кенотафа посреди плаца символизировал
