Но, стоило ему подойти к аппарату, его колокольчик нескладно задребезжал. Глэнтон снял трубку, и в наушнике зазвучал голос Джона Брукмэна, ломкий от страха – и, более того, от физических мук.
– Эммет! Эммет Глэнтон! Скажи им – во имя милосердия, скажи им, что Джоан Цукор твоя жена! Скажи им, что я за нее больше не в ответе!
От изумления Глэнтон едва не утратил дар речи.
– Кому «им»?
Джоан, побледнев, вскочила на ноги. Исступленный крик в трубке достиг и ее ушей.
– Этим дьяволам! – застонал Джон Брукмэн на том конце линии. – Черным Братьям… А-а-а! Пощадите!!!
Голос его перерос в оглушительный вопль и резко оборвался. На миг на том конце провода стало тихо, затем в трубке раздался громкий, булькающий, невероятно отталкивающий хохот. Волосы Глэнтона встали дыбом. Он тут же понял: смеялся вовсе не Джон Брукмэн.
– Алло! – закричал он в трубку. – Джон! Джон Брукмэн!
Ответа не последовало. Раздался лишь негромкий щелчок – на том конце повесили трубку. Глэнтон похолодел. Сомнений не было: трубка повешена вовсе не рукой Джона Брукмэна.
Он повернулся к девушке. Та молча стояла посреди комнаты с широко раскрытыми глазами. Глэнтон выхватил из висевшей на стене кобуры пистолет.
– Я должен вернуться на ранчо Брукмэна, – сказал он. – Там творится какая-то дьявольщина, и, похоже, старик отчаянно нуждается в помощи.
Джоан не ответила ни словом. Порывисто шагнув к ней, Глэнтон ободряюще погладил ее пальцы.
– Не бойся, девочка моя, – сказал он. – Надолго я не задержусь, а Санчес позаботится о тебе до моего возвращения.
3. Разгул смертей
Выйдя на крыльцо вместе со стариком-мексиканцем, Глэнтон оглянулся. Джоан все так же стояла посреди гостиной, по-детски прижав руки к груди, живым воплощением детского испуга и растерянности перед лицом непривычного мира насилия и ужаса.
– Не знаю, что там, у Брукмэна, за чертовщина, – быстро шепнул он Санчесу, – но будь начеку. Полоумный Джошуа впал в буйство. Сегодня он пытался убить меня, а потом устроил засаду – там, на холме над новой дорогой. Вероятно, задумал размозжить мне голову камнем и похитить Джоан. Если он сунет сюда нос, пока меня нет, пристрели его, как койота.
– Доверьтесь мне, сеньор!
Помрачнев, старый Санчес любовно погладил потертую рукоять старого однозарядного «кольта». Многие нашли свою смерть под этим черным дулом в бурные старые дни, когда Санчес скакал по прериям бок о бок с самим Панчо Вильей[65]. На Санчеса можно было положиться. Хлопнув его по плечу, Глэнтон прыгнул в кабину. Взревел мотор, и машина вновь понеслась к югу.
Дорога в лучах фар неслась навстречу, точно белая трещина, ползущая по черной стене. Глэнтон гнал машину, забыв о всякой осторожности, каждую минуту ожидая, что из темноты вдруг метнется к нему жуткая фигура маньяка. Нахмурившись, он коснулся рукояти заткнутого за пояс штанов пистолета.
Ехать под тем мрачным утесом не хотелось настолько, что Глэнтон снова свернул вбок, на темную, более длинную окольную дорогу, огибавшую холм с другой стороны.
Едва он сделал это, с дороги донесся рев другого, чужого двигателя. Сзади мелькнули отсветы фар. Кто-то еще несся по ночной дороге, направляясь на север, и миновал холм по прямой. Обогнув холм и вновь выехав на прямую дорогу, Глэнтон оглянулся и увидел габаритные огни, быстро уносившиеся вдаль. Охваченный смутным дурным предчувствием, он едва не поддался порыву развернуться и поскорее вернуться к себе на ранчо.
Но автомобиль, мчащийся на север – пусть даже в столь поздний час, – вовсе не обязательно означал что-то зловещее. Скорее всего, это какой-нибудь скотовод, живущий к северу от Глэнтона, возвращался домой из Скерлока, или заезжий коммивояжер, направляющийся в один из ковбойских городишек еще дальше к северу, рискнул свернуть с хайвея, чтобы срезать путь.
Наконец Глэнтон подъехал к дому Брукмэна. Света в окнах не было – только отсветы пламени в камине окрашивали стекла изнутри кровавым багрянцем, ничего не освещая, но лишь нагоняя страху. Вокруг не было слышно ни звука, кроме жалобных стонов ветра среди темных кустов можжевельника по бокам от дорожки к крыльцу. Но парадная дверь оказалась распахнутой настежь.
Держа пистолет наготове, Глэнтон осторожно заглянул внутрь. В камине мерцали кроваво-красные угли. Сухое, монотонное тиканье часов заставило нервно вздрогнуть.
– Джон! – окликнул он. – Джон Брукмэн!
Ответа не последовало, но откуда-то из темноты, из сумрака, казавшегося еще темнее в отсветах огня, донесся негромкий стон – исполненный муки, глухой, булькающий, точно вырвавшийся из залитого кровью горла. По полу мерно застучали капли чего-то густого, липкого…
Страх словно вцепился когтями в спину, и Глэнтон двинулся к тлеющему камину – инстинкт гнал его к единственному источнику света в комнате. Он обнаружил, что забыл, где стоял стол с керосиновой лампой на нем. Чтобы отыскать его, нужно было собраться с мыслями.
Глэнтон полез в карман за спичками, но тут же застыл на месте. Из мрака, едва различимая в отсветах углей, появилась черная рука и бросила что-то в камин. Сердце. Глэнтона замерло.
Крохотные красные язычки пламени ожили, взвились вверх, и сумрак отступил под натиском неверного света. Во тьме прямо перед Эмметом Глэнтоном проступило лицо – ухмыляющаяся рожа, похожая на резную маску, полную злобной жизни. Острые белые зубы блеснули в свете разгоревшегося пламени, совиные глаза, устремленные на Глэнтона, полыхнули алым огнем.
Сдавленно вскрикнув, Глэнтон вскинул пистолет и выстрелил прямо в это жуткое лицо. Промахнуться с такого расстояния он не мог. Лицо с оглушительным звоном исчезло, град мелких осколков осыпал Глэнтона, больно ужалив руку. А потом комната огласилась громким хохотом – тем самым, что слышался из телефонной трубки! Глэнтон не смог понять, откуда звучал этот смех, но внезапное озарение – так часто бывает с людьми в отчаянной ситуации – подсказало, каким образом его провели. Ахнув от внезапного ужаса, он быстро обернулся и выстрелил – в упор, едва не воткнув дуло пистолета в темную массу за спиной, в тело чудовища, подкравшегося сзади, пока он глазел на его отражение в зеркале!
Раздался хрип, что-то с хищным свистом рассекло воздух, разодрав рубашку на его груди. Монстр рухнул на пол и забился в предсмертных судорогах во мраке под ногами. Охваченный паникой, Глэнтон выстрелил еще,