— Должно быть, это твои родители, — сказал он. — Что им ответить?
— Мне все равно.
Но звонили не ее родители. Звонил Нельсон из конторки снизу, в голосе его звучала утонченная смесь елейности и вежливого недовольства.
— Мистер Керк, вам понятно, как неприятно мне слышать жалобы, но жильцы соседней с вашей квартиры — это мистер и миссис Джонсон…
Мюррей швырнул трубку и стал ждать, провоцируя новый звонок. Рут последовала за ним в спальню, и он сказал:
— Это не тебя.
— Знаю, — промолвила она, ставя на этом точку. Села на край кровати и посмотрела на него. — Что ты хотел сказать мне о своем отце?
— Ничего.
Часы на ночном столике показывали пять. Мюррей был сам не свой от усталости, эмоциональной и физической, и говорить о своем отце хотел меньше всего.
— Я должна выслушать, — сказала Рут. А потом неожиданно добавила: — Я имею право выслушать.
«Может, правда имеет?» — подумал Мюррей, стараясь понять почему. Взял сигарету из пачки на ночном столике, потом сунул ее обратно в пачку, решив, что у дыма будет резкий, неприятный вкус.
— Слушать тут особенно нечего. Он был благонамеренным глупцом. Разорился, почти одновременно с этим умерла моя мать — я только начал ходить в среднюю школу, — а в те годы такой человек мог получить только работу дворника. И он был дворником при многоквартирном доме по соседству. Получил за это подвальную комнату, зарабатывал несколько долларов в месяц. Я носил свертки для женщин, делавших покупки в супермаркете, не позволяя ему заниматься этим, и вот так мы жили. В духе Диккенса, правда?
— Пока не пойму. Что было потом?
— Ничего хорошего, могло быть гораздо хуже, если бы не жильцы дома. Главным образом пуэрториканцы, их много только что поселилось там. Они все были увлечены моим отцом, обходились с ним так, словно он Иисус Христос, сошедший на землю ради них, и поэтому пользоваться их добротой было легче. Там была одна пара — Хулио и Марта Гутьеррес, — у них было пятеро своих детей, и они, можно сказать, меня вырастили. Я ел вместе с ними, спал вместе с ними — старик не хотел, чтобы я спал в той жалкой подвальной комнате, — и, пожалуй, для них я был самым значительным членом семьи. А мой отец беспокоился только о том, чтобы я стал замечательным юристом, а потом замечательным государственным деятелем, как Уильям Дженнингс Брайан, его любимый герой, и тогда я смогу решать для него все мировые проблемы. Видишь, каким жалким фантазером он был.
Когда я вернулся из армии, у него была все та же навязчивая идея, и, на мой взгляд, быть юристом ничуть не хуже, чем кем бы то ни было, поэтому я прошел суровую школу и стал клерком в одной из фирм в деловой части города. Какое жалованье получал, не буду говорить, но могу сказать, что, если бы не стряпня Марты по вечерам, я был бы чертовски голодным судебным клерком.
Потом однажды старика увезли в больницу. Ничего мелодраматичного не было — в мороз он разгребал снег перед домом и получил воспаление легких. Его отвезли в городскую больницу, и там он через несколько дней скончался. Важно то, что произошло потом.
Мюррей вынул сигарету из пачки, на сей раз закурил, вкус во рту, как и ожидал, был горьким. Чувствовал он себя так, что подумал, не заболел ли. Такое ощущение пронизывающего холода, должно быть, ранее испытала Рут.
— Что произошло? — спросила она.
— Произошел фарс. Я не мог собрать денег на похороны, а в больнице требовали, чтобы я забрал тело и похоронил. Я чуть с ума не сошел, пытаясь собрать триста долларов наличными, и в конце концов Гутьерресы и другие жильцы дома сделали это для меня. На похоронах присутствовали все. Думаю, они любили старика благодаря его ломаному испанскому языку и всему тому, о чем он им говорил, словно они были своими, и он любил их и уважал. Должно быть, прошло немало времени, прежде чем они что-то поняли из его речей, если только вообще смогли понять. Так что видишь, почему они смотрели на него снизу вверх.
— Да, — сказала Рут, — вижу.
— Уходя с кладбища в тот день, — продолжал он, — я понял, что с меня хватит. Отправился прямиком в контору агентства «Конми», где открылась вакансия — возможность получать настоящие деньги, возможность быть человеком. Понимаю, это смешно слышать теперь, когда положение вещей совершенно изменилось, но тогда мне было не смешно. Я больше не вернулся в ту юридическую фирму, где работал, и даже не оглянулся. Я пошел прямо туда, куда хотел, и вот почему могу сказать, что не защищаюсь. Я знаю, почему нахожусь в этом углу, а если забуду, могу взять грошовый блокнот, в котором старик писал стихи, и вспомнить почему. Места для благонамеренных глупцов в этом мире нет. Мир суров, даже когда у тебя есть мозги и ты умеешь ими пользоваться.
Мюррей наблюдал за Рут, чтобы понять, как она это восприняла, смогла ли оценить глубину его чувств. Когда она медленно покачала головой, сердце у него сжалось.
— Нет, — равнодушно сказала она, — это вовсе не в духе Диккенса. Это в духе Мюррея Керка. — Пожав плечами, она отвернулась. — Мне нужно возвратиться домой, — сказала она так, словно речь об этом не заходила. — Как быть с одеждой? Моя насквозь мокрая.
Вот и все, понял Мюррей. Вечеринка окончена, пришло время сказать «прощай», не «до свидания». Он указал на нижний ящик шкафа, где лежали вещи Диди.
— Там есть кое-что — юбки, свитера, пара красивых шлепанцев, которые сойдут за туфли. Это вещи Диди, — сказал он, надеясь вызвать на это какой-то ответ, пусть даже язвительный, — так что, думаю, будут впору. И можешь взять одно из моих пальто.
Рут осталась равнодушной.
— Хорошо. Сколько времени нужно, чтобы сюда приехало вызванное такси?
— Такси не нужно. Я отвезу тебя.
— Я не хочу.
— А я хочу. Существует некий крутой джентльмен, который может всерьез тобой заинтересоваться.
— Не думаю, — сказала Рут.
— Просто не веришь.
— Да. Не верю.
Мюррей спокойно сказал:
— Ты до сих пор считаешь, что я играю на стороне Уайкоффа. Несмотря на то, что видела этим вечером.
— Да.
— Как убедить тебя? — спросил он. — Принести доказательство вины Арнольда, перевязанное розовой лентой?
— Это невозможно, — сказала она.
Мюррей сдался. Больше не было никакой возможности проникнуть сквозь стену, которой она себя окружила, не было смысла биться о нее, от каждого удара стена, казалось, только становилась крепче. Поэтому он вез Рут домой
