Теннисный клуб Калузы последние пять месяцев перестраивался, и сейчас строительные работы близились к завершению. По всему было видно — он станет еще просторнее и роскошнее, чем прежде, но пока кругом штабелями лежали доски, стояли коробки с гвоздями, валялись рулоны рубероида, и «козлы» для распилки досок перегораживали дорогу, обозначая, что дальше ходить не рекомендуется, пока идет стройка. Как раз на таких «козлах» и сидел Марк Голдман, вернее, полусидел, опираясь на них и скрестив ноги в щиколотках — правая поверх левой, а ракетку положив на колени. Увидев меня, он посмотрел на часы:
— Думал, что ты не приедешь.
Каждый раз, когда Марк так говорил, я сразу машинально смотрел на свои часы. А говорил он так каждое утро понедельника. Еще вылезая из машины, я взглянул на часы на приборной доске — они показывали без трех минут восемь. На парковке я посмотрел на наручные часы. Но все равно, когда Марк сказал то, что он говорил мне каждый понедельник с тех пор, как мы начали играть в теннис, я, как полный идиот, уставился на часы.
У Марка кудрявые черные волосы и темно-карие глаза. Теперь у него еще и усы, которые он лелеял уже два месяца. Когда начал отращивать их, сказал мне: усы сейчас самое то. Все молоденькие девицы с ума сходят. Это важно: Марк сорокавосьмилетний холостяк. Если бы у него не получалось сводить с ума молоденьких — то кто бы ему оставался? Старушки тридцати девяти — сорока лет? Ну уж нет! Все эти годы Марк был холостяком, пользующимся успехом, а все потому, что следовал моде. «Мода, Мэтт, — говорил он. — Если хочешь в чем-нибудь преуспеть, следи за модой. Усы сейчас — самое оно. Дамочка моложе тридцати безусому в морду плюнуть и то не захочет». — «А усатому?» — «А вот умников никто не любит, Мэтт», — усмехнулся Марк и сделал вид, что стреляет в меня указательным пальцем.
Он разгромил меня в пух и прах. Нет чтобы сжалиться над человеком, у которого на правом запястье эластичный бинт — Марк играл лучше, чем когда-либо на моей памяти. Его подачи были убийственны. Мяч летел низко над сеткой, ударялся о корт, подскакивал высоко вверх и уходил влево, требуя от меня бэкхенда[43]. Из-за «локтя теннисиста», эпикондилита, которым я страдал, выполнить этот удар мне мешала пронзительная боль. Почти все мои ответные подачи сводились к слабеньким ударам, от них мяч взмывал высоко вверх лишь для того, чтобы по другую сторону сетки наткнуться на удар Марка над головой. А когда мне удалось в ответ на его подачу изобразить что-нибудь поприличнее, Марк оглушал меня целой канонадой слэшей через весь корт, изящных укороченных ударов, приводящих в бешенство свечей и коварных ударов с лета, нацеленных так, что встань я на пути у мяча — так мне бы, чего доброго, голову снесло. Он выиграл первый сет со счетом шесть — два, а второй — со счетом шесть — ноль в свою пользу. Когда спросил, не хочу ли сыграть третий, я ответил, что он — жестокий и бессердечный субъект, беззастенчиво пользующийся немощью калек.
— Да ты повязку не туда надел, — усмехнулся Марк. — Если у тебя локоть болит, так и носи на локте, а не на запястье.
— Нет, — возразил я, — это движение запястья вызывает боль в локте.
— Кто это тебе сказал?
— Врач.
— Что еще за врач?
— Доктор Купер, ортопед.
— Много он понимает в локте теннисиста! У меня «локоть теннисиста» случился впервые, когда мне было шестнадцать.
— И как ты от него лечился?
— Сделал повязку на локоть и полез на крышу с девицей по имени Жизель. Уж Жизель-то знала, как лечить «локоть теннисиста». Если бы Жизель находилась тут, в Калузе, она бы тебе его мигом на место поставила.
— Да не локоть это, а запястье!
— Она бы и запястье тебе вправила, старушка Жизель!
Было уже двадцать минут десятого. Тренировка Марка в избиении беспомощных продолжалась немногим более часа. Корты, где раньше бывали только одни мужчины, начинали заполняться женщинами — кто-то уже играл, кто-то только шел к свободным кортам по обсаженным кустами дорожкам. Кое-где корты поливали, и повсюду слышались ритмичные удары мячей — подача, ответный удар, подача, удар. Утро выдалось прохладное, слабый ветерок шелестел в ветвях деревьев, растущих рядом с кортом. Я поймал себя на мысли: что-то изменилось. Скорее, ничего не изменилось, в этом-то вся и беда. Все было как обычно.
Таким могло бы быть утро понедельника неделю назад — или две недели. Нигде не было заметно никакого возбуждения, никакого отголоска того факта, что прошлой ночью, всего за несколько миль отсюда, женщину с двумя дочерьми зарезали ножом. По правде говоря, в Калузе бывало иной раз, что кого-нибудь зарежут или застрелят, но в основном виной тому были принявшие дурной оборот потасовки в баре. Сенсационные убийства — редкость в наших краях. За три года, что тут жил, я мог припомнить только одно такое — случилось оно на Стоун-Крэб. Дело Хоуэлла. Шуму оно наделало в городе много. А в это утро, кажется, об убийствах на Джакаранда-драйв знали лишь те, кто находился в доме Джейми накануне ночью. Холодок пробежал у меня по спине: один из этих людей был убийца.
— Знаешь, почему теннис стал таким популярным видом спорта? — произнес Марк. — Теннис дает женщинам законный повод продемонстрировать свои трусики. Если бы женщины должны были играть в теннис в коротких платьях, то они бы, наверное, занялись квилтингом. А так — женщина тянется, чтобы сделать подачу, наклоняется для отражения удара, и весь мир видит ее трусики и может вслух восхищаться великолепной задницей. Как же это прекрасно! Ну что, адвокат, у тебя есть время выпить кофе или ты спешишь подавать апелляцию по делу Сакко и Ванцетти?
— У меня есть время выпить кофе, — ответил я.
Шестеро мужчин и четыре женщины
