А то, что на один страшный, бесконечный, зыбкий миг испытала Мона, ни с чем не сравнимо. Нечего поставить рядом. Все рамки, так тщательно и бессознательно создававшиеся в течение всей жизни, принимавшиеся ею за надежные и неоспоримые, как сама земля, оказались шаткими, хрупкими, как леденец, нестойкими перед ветром или морщинкой на ковре.
Она силится устоять под грузом этого откровения. Это уж слишком. Ее разуму хочется поднять руки и сдаться.
Но Мона не позволяет: восстает и говорит сквозь кашель:
– Какого… хрена?
– Очевидно, – говорит Парсон.
Перекатившись на спину, она видит двоих, стоящих над ней: в темной комнате только смутные фигуры. Первым делом Мона отшатывается и шарит в поисках пистолета, но его нигде нет. Она отползает в угол, хватает лампу и замахивается. Она слишком потрясена, чтобы осознать, как смешно это выглядит.
– Теперь понимаете? – спрашивает миссис Бенджамин. – Видите, что мы такое?
– Что вы такое? – спрашивает Мона. – То… это… были вы?
Они молчат, две бесформенные тени посреди темной комнаты. Понемногу возвращается тиканье ходиков. Двое чуть сдвигаются, и вечерний свет, просочившись в комнату, чуточку освещает их лица.
Мона видит их глаза. В глазах, за глазами что-то корчится, извивается.
– Да, – подтверждает миссис Бенджамин.
– Мы нездешние, Мона Брайт, – говорит Парсон.
– И мы не здесь – не целиком здесь, – добавляет миссис Бенджамин.
– Только малая часть нас, – поясняет Парсон. – Как верхушка айсберга, высунувшаяся над поверхностью океана, а остальное внизу.
– Скрыто.
– Ты не способна этого постичь, вместить величину, ширину. Так же как вы – или хотя бы большая часть вашего рода – не способны нас увидеть.
– Иисусе, – шепчет Мона. – Что… что вы такое? Чудовища?
– Чудовища? – повторяет миссис Бенджамин. – Бывало, нас за них принимали.
– А бывало, принимали за богов, – говорит Парсон.
– В местах, что мы занимали.
– В мирах, что мы завоевывали.
– В иных местах.
– Не здесь.
– Наш род огромен, Мона Брайт, – говорит миссис Бенджамин. – А мы самые почтенные. Ты не вообразишь, что нам пришлось завоевать, чем управлять, там, в тех аспектах реальности, к которым вы и ваш род еще не прикоснулись.
– Вообразите здание, высокое и узкое, многоэтажное, со множеством лестниц, – объясняет Парсон. – Много-много комнатушек, масса мест одно над другим. Где-то они перекрываются, но большей частью цельные, закрытые, герметичные. Прочные, неподатливые стены. Большинство людей в этом здании живут только на одном этаже, на одном уровне. В одной плоскости. Но вообразите, что кто-то способен жить в нескольких сразу, занимать много мест, много этажей, подниматься на всю высоту здания и пронизывать его целиком. Как морские животные движутся в море по вертикали и по горизонтали.
– Панмерный, – вспоминает Мона.
– Да, – говорит Парсон.
– Мы – из места под вашим, – уточняет миссис Бенджамин.
– За ним.
– Рядом с ним.
– Над ним, вокруг него.
– Повсюду, – заключает миссис Бенджамин.
– А сюда вас на кой черт принесло? – спрашивает Мона.
Они молча переглядываются. Кажется, глаза движутся независимо от обмякших лиц.
– Нас вынудили уйти, – говорит миссис Бенджамин.
– Да. И прийти сюда, – добавляет Парсон.
– Мы… эмигранты.
– Можно сказать, беженцы.
– А это место – наше пристанище.
– В некоторой степени, – с неожиданной горечью уточняет Парсон.
– Господи, – догадывается Мона. – Так когда вы рассказывали ту сказочку, это было о… та история о птицах на дереве?
Парсон кивает.
Мона хохочет как сумасшедшая.
– Но вы ни хрена не похожи на птичек. То есть когда вы настоящие. Там… в том месте. – Она обрывает смех, вспомнив фразу из сказки Парсона. «Однажды вечером разразилась ужасная гроза».
И все начинает обретать смысл.
– И вы сюда не просто прилетели, да? – говорит она. – Не из зеркал выползли, не из лаборатории. Не выскочили откуда ни возьмись.
– Нет, – признает Парсон.
– Это ссадина, – продолжает Мона. – Синяк во много миль шириной. Как будто разом открылось множество дверей. Так?
– В каком-то смысле, – соглашается миссис Бенджамин. И смотрит в потолок. – Открылось все небо, – говорит она. – И тогда мы вошли.
И она начинает рассказ.
Глава 35
Вечер был прохладный, сухой и тихий. Миссис Бенджамин провела день, как почти все дни, убивая часы за бумажной работой, и держалась на плаву только слухами, которые заносили люди – каждый давал ей не один час блаженного общения. Бюрократический ранг в маленьком государственном поселке не главное – истиной ролью миссис Бенджамин была передача городских сплетен.
И, хотя в Винке почти ничего не случалось – лаборатория на горе годами не делала открытий и не привлекала к себе хоть какого-то внимания, – ремесло миссис Бенджамин процветало. Сильнее всего она была по части мод – единственная судья в вопросе, что допустимо и что непозволительно носить в наше время. А времена были, право, упаднические: она видеть не могла мужчин с нелепыми бачками, в кричащих очках, а о женщинах лучше было даже не говорить: нелепые драные штаны, блузы с низким вырезом, нечесаные космы!
Миссис Бенджамин годами выбивалась из сил в борьбе с этим безобразием. В первую очередь ее стараниями Винк миновали разнузданные десятилетия: до 1983-го добрались с таким видом, будто еще не кончился 1969-й, и она собиралась держаться до последнего, пока ее не опустят в могилу. Пусть тогда дети вытворяют что хотят, но, может быть – может быть, – они хоть малость устыдятся нарушения молчаливых запретов миссис Бенджамин. Ведь что ни говори, миссис Бенджамин, бесспорно, была права.
Когда небо потемнело, она присела на крыльце, оглядывая улицу, попивая чаёк и ожидая, не выйдет ли кто погулять и поделиться с ней новостями. Но обязанности не поглощали ее целиком: она все поглядывала на гору, гадая от нечего делать, появятся ли и сегодня зарницы.
Это продолжалось еженощно почти месяц. Никто толком не знал, что это такое. Зарницы? Грома не было, но… и таких зарниц никто не видывал. Может быть, какие-то дела лаборатории… Никто не знал.
В небе проскочила искра. Миссис Бенджамин с удовольствием выпрямилась и развернула кресло-качалку к горизонту над плато. Когда это только началось, они устраивали вечеринки, пикники на бейсбольном поле, любуясь небесным шоу. У них как бы завелось собственное северное сияние. Хоть и не понимали, но радовались.
Но в эту ночь молнии били на удивление сильнее обычного. Столь необыкновенное зрелище, что миссис Бенджамин прямо засмотрелась, как зачарованная. Иногда ей казалось, будто молнии в небе подсвечивают что-то… какую-то облачную фигуру. Стоило разыграться воображению, ей представлялся великан, темный гигант, с неба озирающий городок.
Еще одна вспышка, но что-то изменилось – эта сверкнула ближе. Нахмурившись, миссис Бенджамин увидела, как сердце тучи взорвала новая молния, еще ближе того.
Странно. Обычно молнии не выходили за пределы плато. Но у нее на глазах вспышки пробежали по
