– Мисс Брайт, – спрашивает старуха, – с кем, по-вашему, вы разговариваете?
Растерявшись, Мона некоторое время соображает. Потом до нее доходит, и она забывает дышать.
Она заглядывает в глаза миссис Бенджамин. За роговицей что-то трепещет, корчится, словно каждый глаз – ракушка улитки, и в ней что-то бьется, изгибается, ощупывая границы своей клетки.
Она начинает понимать.
– Вы… не миссис Бенджамин, да?
И миссис Бенджамин слабо улыбается.
– А вы не Парсон, – продолжает Мона. – Но они оба существовали. Да? Настоящие люди жили по-настоящему, а вы… пришли и вытеснили их.
– В некотором смысле. Я уже говорила, что мы здесь лишь малейшей частью, – говорит миссис Бенджамин.
– И что вы… там внутри? – в ужасе спрашивает Мона.
– Там… – Парсон указывает на свою голову, – не мы. Нас вы уже видели.
– И это вас едва не убило, – не без удовольствия дополняет миссис Бенджамин.
– То, что находится в этом сосуде, скорее, устройство. Вы могли бы сравнить его с переносной рацией.
– Для нас это связь с той стороной, – подхватывает миссис Бенджамин. – То, что я сейчас рассказала, – последние воспоминания того, кто или что занимало этот сосуд до меня.
– Того, кто занимал… вы ее убили? – спрашивает Мона. – Убили настоящую миссис Бенджамин, когда… заползли в ее череп.
От этой мысли ей страшно и тошно, а уж от сознания, что, говоря с этими людьми (и как знать, с кем еще в этом городе), она на самом деле обращалась к пенистой мясистой массе, которая сидит в черепе, дергая нервы, как ниточки марионетки, и передавая все тем штукам в серой краснозвездной бездне…
– У меня не было выбора, – говорит миссис Бенджамин. – Я согласилась прийти сюда. Я выбрала безопасность. Я не знала, куда иду и каким образом.
– Никто из нас не знал, – соглашается Парсон. – Не мы сюда пришли – нас перенесли.
– Кто перенес? – спрашивает Мона.
Оба молча смотрят друг на друга. Затем воздух прорезает несколько звуков, похожих на голос собачьего свистка: слишком высокий для человеческого слуха, но чувствуется, что звук есть. И по тому, как миссис Бенджамин с Парсоном смотрят друг другу в глаза, Мона угадывает, что те, у них в головах, решили обсудить что-то на недоступных ей частотах. Эта мысль ее тревожит: может, неведомо для нее, Винк и прежде был полон молчаливых невидимых переговоров?
Парсон откашливается.
– То, что мы намерены вам рассказать, – начинает она, – самый опасный из известных нам секретов.
– На самом деле это единственный секрет, – поправляет миссис Бенджамин. – В этом секрете – мы. И все остальное.
– Если кто-то узнает, что мы вам рассказали…
– Кто-то из нашего рода.
– Да, – кивает Парсон, – последствия будут… невообразимы.
– Вы не впадете опять в кому? – спрашивает Мона.
– Нет, – говорит Парсон. – В тот раз я нарушил правило. Но для этого нет правил, потому что тот, кто устанавливал правила, никогда бы не поверил, что мы пойдем на то, что собираемся сделать.
– И что же?
– Рассказать, кто принес нас сюда.
Парсон медленно моргает и обращает взгляд на миссис Бенджамин, которая поддерживает его кивком.
– Нас, мисс Брайт, перенесла сюда… – он грустно прикрывает глаза. – Мать.
Мона не верит своим ушам.
– Вы серьезно? Ваша мать? То есть часть вашей сказки про птицу была правдой?
Оба, не отвечая, смотрят в пол, словно пораженные своим ужасающим предательством.
Мона качает головой. Трудно поверить, что у таких тварей (она передергивается, вспомнив влажные грибы и громадные туши) могла быть мать. Затем она вспоминает видение грозы, гигантскую темную фигуру на плато…
– Она в самом деле была здесь. Да? – вырывается у нее. – Ваша мать… она пришла сюда сама и перетянула вас. Это… она была на горе.
Те двое молчат.
– Боже, это… была ваша мать? – спрашивает Мона.
– Да, – отвечает ей миссис Бенджамин. – Она протащила нас сюда, рассыпала по долине, как семена. И как же мы пошли в рост…
Парсон перебивает:
– Но, перенося нас сюда, Мать выставила условия. Мы связаны ее правилами. Правилами, что можно делать, а чего нельзя, что можно и о чем нельзя говорить. Некоторые из нас – в особенности старшие – слишком велики, чтобы пройти сюда целиком, и нам пришлось жить посредством устройств, помещенных внутри жителей этого города, получив таким образом тайну и безопасность. Другие же – потому ли, что были слишком юными или – в одном случае – слишком старыми, проявились полностью.
– Те, конечно, скрываются своими средствами, – дополняет миссис Бенджамин.
– Мать была могущественной, – рассказывает Парсон. – Она создала нас. Она выстроила наши жизни. Она желала сделать нас совершенными. И мы так старались стать… – В его голос закрадывается гневная нота. – Это ее замыслом мы оказались здесь. Рядом с ней мы – карлики во всех отношениях. Она была огромна, огромна, невообразимо огромна… даже мы не представляем насколько.
– И что же с ней сталось? – спрашивает Мона.
– Усилие, потребное, чтобы перенести нас сюда, спасти нас, уничтожило ее, – говорит миссис Бенджамин. – Только что она была здесь… и вот ее нет.
– Но Мать не исчезает совсем, – поправляет Парсон. – Она не могла умереть. Смерть не коснется ее. Возраст не ранит ее. Она не могла умереть. Может быть, уснуть, выжидать, но не умереть.
– Что же с ней? – повторяет Мона.
– Мы не знаем, – говорит миссис Бенджамин. – Нам велено было ждать здесь, и слушаться старших, и никогда, никогда не вредить друг другу, и обещано, что Она вернется.
– С тех пор мы и ждем, – заключает Парсон. – Ждем возвращения Матери.
– Давно ждем, – говорит миссис Бенджамин. – Так давно. Некоторые устали ждать раньше других. Стали беспокойными.
– А что будет, если… оно вернется? – спрашивает Мона.
Парсон и миссис Бенджамин молчат. Медленно поворачиваются, смотрят друг на друга и отворачиваются снова.
– Тогда мы проникнем сюда целиком, – говорит Парсон.
– Граница между нашим и вашим миром, – объясняет миссис Бенджамин, – здесь совсем размыта. Винк не там и не здесь. Одни части больше принадлежат вашему миру – а другие нашему. В тех частях мы и прячемся. Наша истинная суть, настоящее «я» запечатано в маленьких недоступных нишах, плывущих у границ нашего мира. Нас удерживают якоря… – она касается своей головы, – вот эти, спящие у нас в черепах. Мы в безопасности, но пленники. Мы привязаны к этому месту. Заперты в этих телах, без которых не можем обойтись, как зарытые в песок яйца морской черепахи.
– Но если Мать вернется, она освободит нас, застрявших на полпути, – продолжает Парсон, – и тогда мы не будем привязаны к этому месту.
– Наш мир сольется с вашим, – говорит миссис Бенджамин. – Изменится само небо. Мы освободимся.
Понимание кружит Моне голову (и откуда, тупо раздумывает она, они знают про морских черепах?). Она еще не до конца осознала, что видела на той стороне, под красными звездами, среди поблескивающих вулканических полей, но представить, что такое проникнет сюда, будет вольнó делать, что пожелает…
– Зачем вы мне об этом рассказываете? – спрашивает она.
Они молчат.
– Хотели, чтобы я поняла? – не отстает Мона. – Вы
