Огромный буревой бункер с высоким потолком по форме напоминал громадный каменный батон. Моаш неторопливо прошелся по нему, сунув руки в карманы куртки. Сбившиеся в кучи люди бросали на него настороженные взгляды, хотя он был просто еще одним беженцем.
Буря свидетельница, куда бы Моаш ни пошел, его везде встречали враждебно. Когда он был юнцом, слишком крупным для своего возраста и явно слишком уверенным для темноглазого, его считали угрозой. Он пошел в караванщики, поощряемый бабушкой и дедушкой, чтобы делать что-то полезное. Их убили за добрые поступки, а Моаш… он так и жил, мирясь с этими взглядами.
Человек, предоставленный самому себе, тот, кого нельзя было контролировать, опасен. Он вызывал инстинктивный страх уже самим своим видом. И никто не хотел признавать его своим.
Кроме Четвертого моста.
Что ж, Четвертый мост был особым случаем, и это испытание Моаш провалил. Грейвс был прав, когда сказал, что он должен срезать нашивку. Вот кто он такой на самом деле. Человек, на которого все глядят с недоверием, прижимают к себе детей и кивком велят ему проваливать.
Он вернулся к центру здания. Постройка была такой большой, что для поддержки потолка требовались колонны. Они вздымались точно деревья, посредством духозаклятия связанные с камнем внизу. По краям бункера толпились люди, но центр был чист – его патрулировали вооруженные паршуны. Там стояло несколько фургонов, с крыши которых паршуны обращались к толпам. Моаш подошел к одному.
– Если мы кого-то пропустили, – кричал паршун, – опытным фермерам следует доложиться Бру в передней части помещения. Он направит вас на работу. Сегодня нам также нужны те, кто будет разносить по городу воду и разбирать завалы после последней бури. И тех и других беру по двадцать человек.
Люди начали галдеть, что готовы. Моаш нахмурился, наклонился к своему соседу и спросил:
– Нам предлагают работу? Разве мы не рабы?
– Ага, – ответил тот. – Рабы, которые не едят, если не работают. Они позволяют нам выбирать, чем заниматься, хотя выбор, буря свидетельница, невелик. Не одна тяжелая работа, так другая.
Вздрогнув, Моаш осознал, что у говорившего бледно-зеленые глаза. И все же он поднял руку и вызвался носить воду – раньше это считалось работой для паршунов. Что ж, от такого его настроение не могло не улучшиться. Моаш снова сунул руки в карманы и продолжил бродить по бункеру, проверив каждый из трех фургонов, где паршуны предлагали работу.
Что-то в этих паршунах с их безупречным алетийским не давало ему покоя. Приносящие пустоту оказались такими, какими он ожидал их увидеть, с чужеродным акцентом и впечатляющими силами. Но обычные паршуны – теперь многие из них выглядели как паршенди с их более стройными телами – казались в той же степени сбитыми с толку внезапной сменой ролей, как и люди.
Каждый из трех постов занимался разной категорией труда. На том, что в дальнем конце бункера, искали фермеров, швей и башмачников. Еда, униформа, обувь. Паршуны готовились к войне. Моаш поспрашивал и узнал, что они уже забрали кузнецов, мастеров по изготовлению луков и оружейников, – и, если кто-то скрывал, что обладает каким-то из этих трех навыков, всей его семье урезали пайку вдвое.
На среднем посту искали людей для повседневных нужд: таскать воду, прибираться, готовить. Последний оказался самым интересным для Моаша. Здесь направляли на тяжелые работы.
Там он задержался, слушая, как паршун вызывает добровольцев, согласных таскать фургоны с припасами, когда армия выступит в поход. Судя по всему, для того, что надвигалось, не хватало чуллов, чтобы передвигать фургоны.
Никто не поднял руки. Работа ужасная, не говоря уже о том, что она означала отправку на войну.
«На эту работу придется отправлять насильно, – подумал Моаш. – Может, соберут несколько светлоглазых и заставят их тащиться по камням, словно тягловых животных». Он бы хотел такое увидеть.
У последнего поста Моаш заметил группу людей с длинными посохами. Крепкие ботинки, мехи с водой в чехлах, прикрепленных к бедру, и походный набор, пришитый к штанам с другой стороны. Он по собственному опыту знал, что туда входит. Миска, ложка, кружка, нитка с иглой, заплатки, а также кремень и трут.
Караванщики. Длинные посохи предназначались для того, чтобы подгонять чуллов. Моаш так одевался много лет в караванах, с которыми работал, хотя там вместо чуллов фургоны тянули паршуны. Они двигались быстрее.
– Эй, – окликнул он, приблизившись к караванщикам. – А Гафф все еще здесь?
– Гафф? – переспросил один. – Старый колесный мастер? Ростом в полтростинки? Любит сквернословить?
– Он самый.
– Кажется, он там. – Молодой караванщик указал посохом. – В палатках. Но там, друг, работы нет.
– Панцирные башки собираются в поход. – Моаш указал большим пальцем себе за спину. – Им понадобятся караванщики.
– Места заняты, – возразил другой мужчина. – За эту работу дрались. Все остальные будут тянуть фургоны. Не привлекай слишком много внимания, а не то на тебя наденут упряжь. Помяни мое слово.
Они дружелюбно улыбнулись Моашу, и он ответил им старым приветствием караванщиков – оно походило на грубый жест, с которым все прочие его путали, – а потом пошел в указанном направлении. Все как обычно. Караванщики были большой семьей – и по-семейному часто скандалили друг с другом из-за пустяков.
«Палатки» на самом деле представляли собой пространство, огороженное тканью, что тянулась от стены до шестов, воткнутых в каменные ведра, чтобы не переворачивались. В своеобразном туннеле из ткани кашляло и шмыгало носом множество стариков. Вокруг царил полумрак, и лишь время от времени сфера-осколок на перевернутом ящике давала свет.
Моаш разыскал караванщиков по акценту. Он спросил про Гаффа – он его когда-то знал, – и ему разрешили пройти дальше по сумеречному лабиринту. В конце концов Моаш нашел старину Гаффа. Тот сидел посреди коридора, как будто сторож, не дающий людям пройти дальше. Он шлифовал кусок дерева – судя по виду, ось.
Когда Моаш приблизился, колесный мастер уставился на него с прищуром.
– Моаш? – удивился он. – Да ладно? Какой шквальной бурей тебя сюда принесло?
– Ты не поверишь, если я расскажу, – проговорил Моаш, присаживаясь
