Тунец плеснул хвостом и мигом ушел вглубь. Мы собрали оставшуюся часть улова и пустились в обратный путь к дому.
Судовой экипаж «Калифорнийца» получил знамя в прошлом сезоне, и теперь красно–зеленый символ мощи и плодородия реял на мачте у всех на виду. Элси с «Калифорнийца» должна была через несколько недель родить. Как только беременность подтвердилась, она перестала выходить в море и оставалась дома — драгоценная и оберегаемая. Спокойно сложив руки на громадном животе, она порой выходила встречать бот своей семьи. Нина не спускала с нее глаз. Пожалуй, Элси была первой беременной, которую довелось повидать Нине, по крайней мере, с тех пор, как она сама созрела и возжелала иметь собственный громадный живот.
Элси была тут как тут — бронзовой статуей вырисовывалась на фоне заходящего солнца, слегка склоняясь под тяжестью живота, словно кренящийся под ветром корабль.
Мы свернули паруса и подошли к пирсу у весовой. Нина вся подалась вперед и пожирала глазами Элси, которая махала рукой капитану на палубе «Калифорнийца». Солидный и лихой, как и положено капитану, он тоже махал ей. Их лодка уже была закреплена на ночь канатами, улов взвешен, все аккуратно прибрано. При виде идеального уклада жизни Нина глубоко вздохнула, и никто окриком не одернул ее за то, что она прохлаждалась, отлынивая от работы. Лучше всего оставить ее в покое и дать помечтать, пока она не вырастет из этих грез, как из детских штанишек. На это могут уйти десятилетия, но все же…
Команда моего «Амариллиса» сгрузила ящики с уловом портовому рабочему, который доставил их в весовую. Дальше располагалось производство, где береговая команда коптила, консервировала и отправляла рыбу вглубь страны. Община «Нью–Оушенсайд–Комьюнити» поставляла региону шестьдесят процентов рыбы, что было предметом гордости и оправданием ее существования. Десять наших мореходных команд по праву считались лучшими и гордились пуще всех. Рыболовный экипаж, хорошо выполняющий работу в соответствии с квотами, давал возможность целой системе работать бесперебойно. Мне посчастливилось владеть «Амариллисом» и являться частью этой машины.
Пришвартовав лодку, мы с ребятами сошли на пирс и обнаружили, что сегодня в весовой дежурит Андерс. А это означало, что целая неделя выходов в море могла оказаться напрасной.
Тридцать пять лет назад моя мать вырезала имплантат и уничтожила свою семью. Для такого, как Андерс, это было все равно что вчера.
Целых сорок напряженных минут старикан взвешивал наш улов и складывал цифры, после чего объявил:
— Вы превысили квоту на пятьдесят фунтов.
Квоты были единственным способом сохранить рыбное поголовье здоровым и пресечь чрезмерный отлов, дефицит и, как следствие, неизбежный голод. Комитет устанавливал их в зависимости от потребностей, а не от того, сколько ты можешь выловить. Превышение квот означало претензию на то, что тебе нужно больше других, и являлось страшным неуважением к комитету, общине, рыбным угодьям.
Ноги у меня подкосились, я чуть не села на пол. Я же знала, что взвесила все совершенно верно! Два дюжих моряка, Гарретт и Сан, беспомощно стояли перед одетым в скучную серую ведомственную форму весовщиком и смотрели на него. Я чувствовала себя так, словно никогда мне не суждено попасть в яблочко. Всегда я или сильно недобирала, или ловила лишнего от условной линии «правильно». Обычно я безмолвно принимала приговор весовщика и шла прочь, но сегодня, когда мы отпустили тунца и вместе с ним с дюжину фунтов нашего улова, смолчать я уже не могла.
— Шутите! — воскликнула я. — Пятьдесят фунтов?
— Так точно, — сказал Андерс и запечатлел приговор на доске у себя за спиной на виду у всех команд. — Этого ли не знать такому опытному капитану, как ты.
Он даже не взглянул на меня. Не мог смотреть мне в глаза, считая отбросом.
— Что же мне сделать, вышвырнуть излишки за борт? Мы съедим эти пятьдесят фунтов или пустим их на прокорм животным.
— Съедят, уж не волнуйся. Но за тобой будет записано, — и он сделал отметку у себя тоже, как будто полагал, что мы нежданно придем и исправим вывешенную на всеобщее обозрение надпись.
— Может, нам к тому же не стоит выходить в море всю следующую неделю? — съязвила я.
Весовщик нахмурился и отвернулся. Пятидесятифунтовый перевес — если, конечно, он вообще существовал — пойдет на погашение недобора другой команды, и на следующей неделе наш улов будет нужен ничуть не меньше, чем на этой, несмотря на то, что кое–кто никак не желал этого признавать. Можно будет увеличить нашу квоту, как хочется Нине, и о перевесе вообще не придется беспокоиться. Хотя нет, тогда мы станем волноваться о недоборе и о том, что не заработаем кредит на прокорм наших ртов, не говоря о том дополнительном и столь желанном Ниной.
Излишки нужно наказывать, иначе все станут ловить больше и заводить младенцев, тогда что с нами будет? Слишком много ртов, нехватка еды, никакой жизнестойкости, чтобы пережить катастрофу, вслед за тем болезни и голод. Мне довелось повидать в архивах картинки, иллюстрирующие последствия многих катаклизмов.
Ровно сколько нужно, и не больше. Умеренность. Только, ей–богу, я не собираюсь выбрасывать пятьдесят фунтов ради того, чтобы мой протокол оставался чист.
— Мы закончили. Спасибо, капитан Мари, — произнес Андерс, стоя ко мне спиной, словно видеть меня не мог.
Когда мы выходили из весовой, я заметила возле дверей Нину, которая удивлялась происходящему. Я подтолкнула ее к нашей лодке, чтобы поставить «Амариллис» на ночной отдых.
— Не могут так врать весы «Амариллиса», — проворчал Гарретт, когда мы гребли к месту стоянки. — Может, фунтов десять. Но не пятьдесят.
— Готов поспорить, Андерс поставил ногу на платформу весов и сделал нам назло накрутку, — предположил Сан. — Замечали, что когда взвешивает он, у нас постоянно перевес?
Да, это мы все заметили.
— Правда? Но зачем ему это? — удивилась Нина. Простодушная Нина.
Все посмотрели на меня. Казалось, нас придавило тяжкое бремя.
— Что? — не унималась Нина. — Что такое?
О таком не говорят во всеуслышание, и Нина слишком молода, чтобы быть в курсе. Все
