– Его команда участвовала в турнире во время каникул. Родион почти не играл. Вместо него тренер ставил Филиппа. Он вытеснил нашего парня из основы своей результативностью. Родион, кажется, расстроен. Последние две тренировки пропустил. Его отец места себе не находит. Родители других хоккеистов говорят, что Филипп «писаный».
– Писаный?
– Я сама вот от бывшего мужа впервые услышала. Видимо, их так называют из-за переписанных документов. Оказывается, в спорте это распространенная практика. Им занижают возраст, чтобы они имели преимущество перед детьми помладше. Бегает двенадцатилетка с десятилетними. Конечно.
– Думаешь, у Филиппа подделанные документы?
– Возможно, поэтому они сменили место жительства. Чтобы здесь никто не знал их предысторию. Зато ребенок получает огромную фору. В хоккее в этом возрасте разница в год или два – это существенно. Все логично. Филипп с легкостью преодолевает жернова молодежки, пока система перемалывает остальных. Соберет все возможные и невозможные призы и в восемнадцать лет попадет в сборную как перспективный игрок. Карьера готова. Все шито-крыто.
– А тренеры куда смотрят?
– Тренеры все видят, конечно. Но им важен результат на табло, чтобы отчитаться. Это вопрос их репутации. Документы у парня в порядке. А что еще нужно-то?
– Хм.
– Селяви. Муж Людмилы – бывший спортсмен. Думаю, он знал, как все устроено.
– М-да. И что делать? Родион так и бросит хоккей? Может, клуб сменить?
– Ой, и не спрашивай. Его отец хочет, чтобы я как-то повлияла на парня, а я не знаю, что сказать. Ситуация неприятная. Хочется этой Людмиле, козе, все высказать. Это же просто наглость, скажи?
– Хитро.
– Несправедливо.
Возникла небольшая пауза. Оба задумались. Алена начала:
– Вчера днем, я тоже… Злилась. Прости.
– В тот момент ты была сильно расстроена. Я понимаю. Но к вечеру печаль отступила, кажется?
– Это интересно. Знаешь, я подумала, что все к лучшему. Все, что произошло с этим украшением.
– Да что ты?
– Да. В этой истории все было ненастоящим: и богатства, и чувства. И одно помогло избавиться от другого. Я увидела истинное лицо человека, и меня словно расколдовали, чары Аркадия развеялись. Я пришла домой, смыла с себя весь этот негатив и впервые за несколько лет вздохнула с облегчением. Как рукой сняло. Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло. Представляю, чахла бы над этим златом рядом с мужчиной, которому я безразлична. О чудо! Меня больше не заботит его безразличие. Я рада, что наше совместное будущее накрылось медным тазом. Ушел из жизни обман, ушла боль. Да здравствует жизнь! Как же все это было нелепо. Почему ты мне не сказал?
– Что?
– Что это было нелепо.
– Ну, знаешь…
Алена улыбнулась.
– Выглядишь отлично, сестренка.
– Правда? У меня будто энергии прибавилось, но, учитывая, что я снова небогата, я бы не отказалась от интересной, хорошо оплачиваемой работы. Поэтому я решила принять твое предложение – буду твоим агентом. Если предложение еще в силе, разумеется.
– Это лучшая новость за неделю! Хотя нет. Лучшая – это твое освобождение от любовной зависимости. Это настоящий прорыв.
– О да. Прозрение на сто пятьдесят миллионов.
– Думаю, мы готовы начать рабочий день.
– Да!
– Кое-что нужно сделать.
– Так.
– Отмени все на сегодня.
– То есть?
– Мне нужно готовиться к школе, а вечером я занимаюсь с Яном.
– Отменять день в день не очень хорошо для репутации, а нам ею нужно дорожить. Береги честь смолоду. «Капитанскую дочку» ты еще не проходил?
– В прошлой жизни только. Это программа восьмого класса.
– Ну вот. За вечернее интервью тебе должны были заплатить. Может, не отменять, а перенести на другой день?
– Возможно. Пока скажи, что я приболел. Температура. Зима же. Дети болеют.
– Хорошо.
– Проблема в том, что теперь я должен все согласовывать с Яном. Концерты, интервью и прочее.
– Хм… Он попросил тебя об этом?
– Эта просьба носила повелительный характер. Считай, что это педагогический контроль. Без его разрешения мне ничего нельзя делать. Я должен с ним считаться. Пока, во всяком случае.
– Я могу сама договариваться с Яном, если хочешь.
– Нет, лучше я. И, прошу тебя, не сближайся с ним. Он нам не друг.
– В каком смысле?
– Не надо с ним дружить, соблюдай дистанцию. Здравствуйте, спасибо, до свидания. И все.
– С чего вдруг такие рекомендации?
– Возможно, мне придется сменить педагога в ближайшем будущем.
– Он тебе не нравится? Мне казалось, вы ладите.
– Давай, пока не будем об этом. Просто, по возможности, избегай общения с ним. Так надо.
– Ну ладно, ладно.
До пяти часов Времянкин просидел за учебниками у себя в комнате. Алена заняла кухню: она звонила, отвечала на звонки, составляла расписание брата. Родион еще не вернулся, когда Эмиль вышел из дома и отправился на занятие к Яну. Раньше Времянкин спешил поскорее оказаться в музыкальном классе. Но сегодня все было иначе. Он шел не спеша, пиная снежные комки. На сердце у мальчика была тяжесть. Он не хотел встречаться со своим учителем, он шел через силу. «Ян избавил меня от страха перед Меланией, но сам стал источником страха. Он мне неприятен. У меня не получится сконцентрироваться на музыке. Толку не будет. Смогу ли я смириться со злом? Гений и злодейство – две вещи несовместные. Пушкин. Ему можно верить», – думал Эмиль. Навстречу Времянкину задумчиво шагал Родион. Он возвращался из школы домой. Эмиль остановился.
– Привет, Родион.
– Ага.
– Ты сегодня припозднился.
– Ну-ну, – пробурчал племянник и прошел мимо.
Времянкин проводил мальчика взглядом и продолжил свой путь.
Из-за закрытой двери класса доносилась знаменитая мелодия Фредерика Шопена – собачий вальс. Исполнение было корявым, запинающимся. Эмиль посмотрел на часы, висящие в коридоре. Была одна минута седьмого. Мальчик постучал в дверь и заглянул в помещение. За инструментом сидели Двое из Сумы. Они играли в четыре руки, а точнее – в два пальца. Мужчина и женщина сосредоточенно, без эмоций тыкали по клавишам. Времянкин вошел в кабинет. Он понимал, что без специального указания Двое для него не опасны. Они никак не реагировали на мальчика, продолжая играть. Пришел Ян. Эмиль обратил внимание на головной убор ментора – клетчатая драповая восьмиклинка в тон пиджака.
– О! Ты уже здесь… – формально удивился учитель.
– Шесть часов.
– Все верно.
Ян кивком указал на Двоих:
– Ребята проявляют интерес к музыке.
– Да, я вижу.
– Ну все! Достаточно на сегодня, – скомандовал хозяин Сумы.
Мужчина и женщина тут же прекратили играть.
– Двое, организуйте-ка нам… Ты что будешь, Эмиль? Чай, кофе?
– Кофе.
– Два кофе. И что-нибудь… Ты любишь марципаны?
– Я ничего не хочу, спасибо, только кофе. Без молока и без сахара.
– Тогда два кофе, марципаны в шоколаде и фрукты.
Двое встали из-за инструмента и подошли к парте.
– Смотри, что будет, – настраивал Эмиля Ян.
Женщина расстегнула куртку до половины, сунула руку за пазуху и вынула оттуда аккуратно сложенную скатерть. Она взмахом расправила ткань и опустила ее на стол. Амбал тоже расстегнул куртку. И тоже до половины.
– Смотри, смотри, – повторил Ян.
Здоровяк вытащил из недр своей кожанки изящную чашку на тонком блюдце. Над фарфоровой полусферой поднимался дымок. Мужчина поставил кофе на
