– И тебе княгиня мужа найдет доброго, как время придет, – добавила Живляна. – Гляди, может, из сыновей боярских кто по душе придется?
Приглядеть кого-нибудь было нетрудно: среди полсотни княгининых отроков на Святой горе и трех сотен в Вышгороде хватало приятных собой. Но одно Малуше натвердили прочно: судьба ее и брата Добрыни – в руках княгини. Как княгиня пожелает, так и будет. И это была единственная опора Малуши в ее мыслях о собственном будущем.
У всех есть род и старшие, кто все решает. У нее же не было никого. А жить без рода – все равно что брести через лес в темноте. Ни дороги не видать, ни себя самого. Но другой жизни Малуша не помнила, а привычное с детства кажется правильным, как бы ни было оно странно. Среди обитателей княжьего двора у многих не было рода: челядинок, отроков, даже бояр. Каждый отвечал за себя лишь перед княгиней. Что говорить – сама Эльга более двадцати лет назад явилась в Киев одна-одинешенька, бежав от собственной родни, а теперь владела всем. Браня часто просила мать рассказать ей ту страшную повесть о далекой юности, и Малуша не раз слушала вместе с княжной. Эльга была привезена Мистиной в Киев без родни и даже приданого – едва не в одной сорочке. А теперь ей повинуется и принадлежит все, и сам цесарь греческий просил ее себе в жены… Это было как в сказке. И эта сказка всякий день ходила мимо Малуши, улыбалась ей, порой заговаривала. Княгиня была ласкова к девочке, но о будущей судьбе ее умалчивала. И Малуша жила, вполне всем довольная, не думая о прошлом и не пытаясь угадать будущее. У нее было две опоры: княгиня и Христос. Ее учили полагаться на них, и она хотела, чтобы они были ею довольны.
Ради княгини и Христа она с усердием служила нищим: раздавала еду, шила и дарила рубахи. Ей говорили в благодарность «Спаси тебя Христос!», и она собирала эти пожелания, как яркие бусинки для ожерелья души. Но вскрикнула и чуть не выронила хлеб, когда очередной нищий вдруг поднял голову и глянул на нее единственным глазом – таким страшным ей показался рубец через все лицо. Внутри плеснуло холодом, голова закружилась. А он к тому же еще так впился в нее взглядом, будто хотел пронзить насквозь.
– Спаси тебя Христос, дева! – прохрипел одноглазый и ловко подхватил хлеб, едва Малушей не выроненный. – Спаси Христос!
Она прижала руку к груди. А нищий бойко кланялся, улыбаясь ей полубеззубым ртом. Дрожа, Малуша пошла прочь вместе с другими женщинами, вслед за отроками, расчищающими путь, но лишь на полдороге сердце перестало колотиться.
Собираясь на следующей неделе вновь в церковь, она вспомнила об одноглазом: что, если снова выскочит? Твердила себе: я не испугаюсь. Но увидела его лишь на обратном пути – он стоял у порога среди других оглашенных, не смея войти внутрь. Поймав взгляд Малуши, радостно поклонился ей, будто ждал. Рук он к ней не протягивал, как другие, но она сама, взяв хлеб из короба, подала ему. Следила за собой: не дрожит ли? Бояться не нужно, – напоминала она себе, стиснув зубы. Убогих надо любить, особенно таких, кто ущербен телом. Таких любит Господь. Они первым войдут в Царствие Небесное – так учит отец Ригор, и кто жалеет убогих, тот войдет к Богу следом за ними.
Через неделю его у церкви не было. Раздавая хлебы, Малуша всякий раз оглядывалась и, не найдя знакомый рубец, подавала кому-то другому. Закончив, даже бросила взгляд на небо: Ты же видел? Я хотела подать тому, от кого все отворачиваются, потому что помню: блажен, кто помышляет о бедном!
Но в тот же день она увидела одноглазого на княгинином дворе. По неделям сюда запускали всех: Христовы люди пировали в гриднице, а бродяги рассаживались прямо на мостках, и им выносили угощение – хлеб, кашу, печеную репу, рыбную похлебку. Челядин нес котел, Малуша шла впереди с черпаком и разливала похлебку по мискам. Даже обрадовалась, увидев перед собой одноглазого, и приветливо кивнула: дескать, это ничего, что ты такой страшный!
– Миска твоя где, добрый человек? – спросила Малуша, видя, что одноглазый протягивает к ней пустые ладони.
– Нету миски, – тот улыбнулся ей перекошенным ртом, будто и не видел в этом беды. – И того не нажил.
– Возьми хлеб, – Малуша обернулась к челядинке и кивнула, чтобы оделили бродягу. – Ешь ради Бога!
Нищий поклонился. К следующей неделе Малуша припасла для него деревянную миску и сама вручила вместе с ложкой.
– Ох, благо великое да пошлют тебе… Исус-бог! – поправился одноглазый, но это было ничего: многие недавние христиане постоянно оговаривались. – Как собой ты хороша, так и сердце в тебе доброе! Как же звать тебя? За чью доброту мне Бога молить?
– Я Малуша, – с некоторой неохотой все же ответила она.
– А каких отца-матери дочь?
Нищий взглянул на нее так пристально, будто ответ был ему особенно важен.
– Предслава – мать моя, а отец – Алдан… ну то есть отчим. Я – внучка князя Олега, Олега Предславича!
От ее ответа нищий вздрогнул – или показалось?
– Где ж они? – с тайным нетерпением спросил он. – Где матушка твоя?
– Они уехали из Киева. В Плесковской земле будут жить.
– Это в Плеснеске? – Нищий удивился. – У Етона старого?
– Да нет же. Это где Плесков – в полуночной стороне, у кривичей. На реке Великой. Откуда княгиня наша родом. Они тоже Христовы люди: и родители, и дед мой. Ты молись за них, – важно кивнула Малуша, довольная, что через ее доброту родители тоже получат открытый путь в Царство Божие. – За рабов Божиих Илью, Андрея и Марию… и еще Марию, – добавила она, вспомнив, что ее саму Бог знает под крестильным именем.
– А как же…
Нищий хотел еще что-то спросить, но рядом вдруг вырос Лют Свенельдич.
– Малуша! – окликнул он с досадой и удивлением. – Ты что за дружка себе нашла! А ты, рожа корявая, совесть помни! Ты не один здесь! Ишь, расселся, будто на свадьбе!
При первых же словах его Малуша опомнилась и поспешила дальше: холоп с котлом и девка с коробом хлебов уже ее заждались. И правда, что это она разболталась, будто на повечернице! Оглянулась, но Свенельдич-младший уже пошел дальше, к княгининой
