Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

прыть.

— Спасибо ребятам! — говорил, обращаясь к Симэню, Боцзюэ. — Горы своротили. И досталось же им нынче!

— Ленились, небось? — заметил Симэнь.

— Нет! Ловкие ребята, что и говорить! — хвалил Боцзюэ.

— Испокон веков ведется, — подхватил Се Сида, — у сильного полководца слабых солдат не бывает. Еще бы, с такими ребятами и заботы мало.

Слуги поставили огромный кувшин вина и начали выносить еду и закуски. В один миг на столе появилось не менее двух десятков блюд. Были тут жареное мясо с чесноком и плодами личжи, отварная телятина с жареным луком, перцем и можжевелом, рыба, курятина, маринованная утка и потроха. Нельзя описать всего разнообразия красочных яств! Ведь у кого только не обедал на своем веку Ин Боцзюэ, у кого только не пировал! Вот откуда он и приобрел блестящие познания в кулинарном деле, вот почему и пестрел его стол отменными деликатесами.

Гости вооружились палочками и аппетитно зачавкали, то и дело вздымались большие кубки.

Хань Цзиньчуань предпочитала постные закуски, а до мясного даже не дотронулась. Это не ускользнуло от зоркого взора Ин Боцзюэ.

— А ты чего из себя строишь? — обратился он к певице. — Теперь ведь не пост! Жил-был один постник. За всю жизнь скоромного в рот не взял, а когда умер, загробному владыке сказал: «Я только постным питался. Со мной и обращаться надо как с благочестивым». «А я почем знаю, что ты ел, — отвечает владыка. — Живот разрежем, видно будет». Разрезали постника, а у него одни слюни в животе. А все оттого, что другие ели, а он глядел да слюни глотал.

Все повалились от хохоту.

— За такие слова, гляди, язык бы тебе на том свете не вырвали, — сказала Цзиньчуань.

— Это блудницам языки вырывают, — говорил Боцзюэ. — Потому что они целуются, а сами языком шевелят, чтоб человека распалить.

Опять раздался хохот.

— Может, за город прогуляемся, а? — предложил хозяин.

— С великим удовольствием! — воскликнул Симэнь.

— С удовольствием! — поддержали остальные.

Боцзюэ велел Дайаню и своим слугам отнести два короба закусок и жбан вина к реке. Еду погрузили в небольшую лодку, а себе наняли лодку побольше и отчалили в сторону южных городских ворот.

— Причаливай! — крикнул, наконец, Боцзюэ, когда лодки приблизились к поместью придворного смотрителя Лю, в трех с лишним десятках ли от города.

Гости подхватили Хань Цзиньчуань и У Иньэр и сошли на берег.

— А куда мы теперь направимся? — спросил Симэнь.

— Да вот в поместье его сиятельства Лю, — отвечал Боцзюэ. — Чем плохо?!

— Ну что ж, пойдем туда! — отозвался Симэнь.

Гости заглянули в залу, прошли по длинному извилистому коридору, по глухим тропкам, углубились в густую рощу и в декоративные заросли бамбука. Не пересказать всех красот парка.

Только взгляните:

Густы зеленые кипарисы, строен высокий бамбук. Душистые травы зеленым с яркими узорами ковром покрыли сад. Как у танцовщицы бахрома плавно колышутся плакучей ивы нежные ветви. Рядами тянутся, причудливо кружась, перила, каменные балюстрады. Прекрасны цветники редких цветов, а их несметное число. Тихи оконца, сокрытые под сению дерев. Слышатся пташек дивные трели, то будто запели хором свирели. Да, великолепие здесь Императорского Сада, в Ясной Столице[804] не лучше пейзаж! Со всех краев сюда стекаются ценители природы, прогуливаются дамы не спеша. Просторы необъятны, радуют, бодрят, усталость отгоняя прочь. Без преувеличения скажу: зрелище неповторимое в своем великолепье!

Рука об руку с Хань Цзиньчуань и У Иньэр Симэнь обошел чуть ли не все уголки сада. Досыта насмотревшись, они завернули в беседку Вьющихся роз, и сразу повеяло приятной прохладой. Стоял стол, а по обеим сторонам огромные каменные диваны так и располагали к отдыху. Все расселись, и Боцзюэ велел слугам во главе с Циньтуном принести с лодки вино, закуски, посуду и духовую печь. Расположившись под зеленой сенью, первым делом выпили чаю. В разговоре речь зашла о Суне Молчуне и Рябом Чжу.

— И они бы теперь с нами пировали, — заметил Чан Шицзе. — Да на вот тебе!

— Чего хотели, то и получили, — сказал Симэнь.

— Значит, тут и остаемся? — спросил Боцзюэ.

— Можно и тут! — поддержал Бай Лайцян.

Они начали усаживаться. Симэнь занял почетное место. По обе стороны от него расположились певицы. Неподалеку у декоративного камня пристроились Ли Мин и У Хуэй. Один заиграл на лютне, другой ударил в кастаньеты. Послышалась песнь на мотив «Цветок нарцисса»:

По воле мамаши моей
Он храму огня поклонился,
И пламени столб закружился,
И утки в испуге скорей
Взвились над горящим гнездом.
Стал сир, неуютен мой дом.
Звенит золотая подкова,
Коня оседлав боевого,
Тщеславьем чинов опален
Уходит любимый, и стон
Разорванных струн мчится вслед.
Бренчат мои гусли без ладу,
В колодец — во тьму и прохладу
Летит драгоценный браслет
И вдребезги бьется о камни. Дон-дон…

Певцы умолкли. Пир продолжался на берегу пруда. Гости сидели на расстеленном ковре. Опять взметнулись кубки, пошла игра на пальцах и в краски. Царило неподдельное веселье.

— Почему ж Дун Цзяоэр, негодница, не пришла? — спросил Симэнь.

— Вчера сам ходил ее звать, — говорил Боцзюэ. — Гостя, говорит, провожу и к обеду приду. Если б знала, где мы, сейчас бы пожаловала.

— Ты, брат, выходит, сам виноват, — упрекнул хозяина Бай. — Что ж ты ей не сказал, где мы будем?

Симэнь наклонился к Бай Лайцяну и зашептал на ухо:

— Давай Попрошайку разыграем, а? Поспорим: если она в полдень не придет, каждый нальет ему по три больших чарки.

Бай объяснил Ину условия пари.

— Ну и что ж! Я согласен! — заявил Боцзюэ. — А если она придет, каждый из вас по три чары выпьет, идет?

Заключили пари. Дун Цзяоэр не показывалась. Боцзюэ только нервно посмеивался. Тогда Бай Лайцян, Се Сида и Симэнь с певицами пошептались и порешили так. Симэнь будто бы по нужде отойдет и велит Дайаню объявить: Дун Цзяоэр, мол, прибыла. Дайань сразу смекнул, в чем дело, и немного погодя, когда Боцзюэ впал в отчаяние, он влетел к пирующим и объявил:

— Барышня Дун пожаловала! Не знаю, как ей удалось разыскать!

— Моя почтенная прапрабабушка! — воскликнул Боцзюэ. — Не переживу этой радости! Говорил, она придет. Вина скорей! Каждому три чарки!