Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй

От феникса подругу прогнала.
Мне душу извела тоска-кручина,
О днях минувших память тяжела.
— Жестоко с нами поступили…
И слезы льются парными ручьями…
Но верность не осилила печаль.
И ты мечтаешь пьяными ночами
Моё лицо увидеть невзначай.

Запела У Иньэр на мотив «Зелен абрикос»:

Ветер и дождь —
это слезы цветам.
Ветер и дождь —
лепестки облетели…
Был ты пригож,
пировал тут и там,
Пьян был, и что ж? —
А виски поседели!
Весело нам —
вьется горный ручей.
Весело нам
любоваться весною…
Не по летам
в холод зимних ночей
Трам-тарарам
я веселый устрою!
Пей и гуляй
день и ночь напролет.
Пей и гуляй,
не казнись днем весенним…
Блещущий май
или сумрачный лед, —
Все это, знай,
красота и спасенье

Когда она кончила петь, вышли Ли Мин и У Хуэй.

— Да здесь оказывается и певцы! — воскликнул Се Сида. — А ну-ка, покажите свое мастерство!

Зазвучали аккорды лютни, запела свирель и послышался романс на мотив «Островок прохлады»:

За воротами — рыжая пыль,
Не доступен ей светлый ручей,
Где хозяева — утки да рыбы.
Домик этот — отрада очей.
Здесь, под сенью густых тополей,
Голос иволги слышится мне.
Очень редкие люди могли бы
Оценить эту жизнь в тишине.
В горный лес я забраться хочу,
От ушей и от взоров укрыться,
Одиночеством там насладиться,
Светлой памятью прошлого жить.
О грядущем немного грустить
И оплакивать в пятой луне
В пятый день Цюй Юаня из Чу,
Утонувшего в бурной волне.[805]

Пир близился к концу. Бай Лайцян, заметив на стене барабанчик с узорной отделкой, спрятал его за камень и сорвал ветку цветов, чтобы передавать ее под барабанный бой. Симэнь сразу смекнул, что за игру затевает Бай, и подмигнул Ли Мину с У Хуэем. Те проникли за камень и стали наблюдать через отверстие в нем. Как только цветок переходил к тому, кого они хотели напоить, барабан умолкал.

— Вот негодники, — ворчал Бай. — Я буду барабанить, и мне не мешайте!

Бай Лайцяну все же удалось заставить и Симэня выпить не одну чарку. Игра была в самом разгаре, когда к пирующим ворвался Шутун, и, нагнувшись к Симэню, зашептал на ухо:

— Матушке Шестой плохо! Вас просят скорее домой. Конь у нас с собой.

Симэнь стал поспешно откланиваться. Остальные гости были тоже порядком пьяны и поднялись за ним вслед.

— Брат, я ведь не поднес тебе ни чарки! — уговаривал Симэня хозяин. — Нехорошо так! — что это еще за шептанья!

Боцзюэ продолжал держать Симэня, и тому пришлось объяснять в чем дело. Симэнь простился и помчался верхом на коне. Боцзюэ принялся уговаривать остальных. Вдруг он заметил исчезновение Хань Цзиньчуань и пошел ее разыскивать. Оказалось, она присела по малой нужде у камня. Выпросталась красная полоска, из которой вылетали мириады светлых жемчужин. Боцзюэ притаился рядом за изгородью и пощекотал былинкой устье ее лона. Вспугнутая Цзиньчуань поспешно вскочила и поправила одежду.

— Чтоб ты сгинул, проклятый! — заругалась она. — Вон чего надумал, непутевый!

Покрасневшая Цзиньчуань, пересыпая шутки руганью, вышла. Боцзюэ поведал обо всем гостям, и те дружно посмеялись. Симэнь оставил Циньтуна убрать посуду. Слуга перенес все на лодку. Гости отчалили в город и разошлись. Боцзюэ расплатился с лодочниками. Циньтун доставил посуду к Боцзюэ, и тот угостил слугу вином, но не об этом пойдет речь.

Симэнь спешился у ворот и бегом направился прямо к Пинъэр.

— Матушка тяжело заболела, — говорила Инчунь. — Посмотрите скорей.

Симэнь приблизился к постели. Пинъэр стонала от боли в желудке.

— Я сейчас же велю пригласить врача Жэня, — сказал он страдающей Пинъэр и велел Инчунь позвать Шутуна. — Скажи, чтобы написал визитную карточку и вызвал доктора Жэня.

Горничная передала Шутуну распоряжение хозяина, и слуга направился к доктору.

Симэнь подсел на кровать к Пинъэр.

— Как от тебя вином несет! — сказала Пинъэр.

— Плохо поел, вот и пахнет, — отвечал Симэнь и, обернувшись к Инчунь, спросил: — Рисового отвару давала?

— Матушка с утра крошки в рот не брала, — отвечала горничная. — Только супу немножко пропустила. Боль у матушки в груди, в животе и в пояснице.

Симэнь нахмурился и тяжело вздыхал.

— А как Гуаньгэ, поправился? — спросил он Жуи.

— Ночью был жар, плакал он, — отвечала кормилица.