— О, для меня слишком много! — воскликнул Чжоу и, позвав своих слуг, велел им забрать яства себе.
Когда он сел на место, смотрители Лю и Сюэ поднесли ему по чарке вина.
Роскошный пир, сопровождаемый пением, плясками и музыкой, был в самом разгаре.
Да,
Пир продолжался до самого заката. Первым стал откланиваться лекарь Жэнь. Симэнь вышел его проводить.
— Как драгоценное здоровье вашей почтенной супруги? — спросил лекарь. — Стало лучше?
— Да, ей сразу полегчало после приема вашего чудесного лекарства, — отвечал Симэнь. — Но эти дни ей опять нездоровится, и мне приходится беспокоить вас еще раз. Будьте добры, если можете, придите завтра.
Жэнь простился с хозяином и отбыл верхом на коне. За ним поднялись сюцай Ни и сюцай Вэнь. Симэнь упрашивал их остаться, а потом вышел проводить до ворот.
— Как-нибудь на днях я засвидетельствую вам свое почтение, — говорил, обращаясь к Вэню, Симэнь. — А пока я распоряжусь приготовить вам кабинет напротив. И вы переберетесь ко мне с вашим драгоценным семейством. Так будет удобнее. Я вам положу месячное вознаграждение.
— Я очень и очень вам признателен, благодетельнейший сударь! — рассыпался Вэнь. — До глубины души тронут вашим милосердием.
— Столь возвышенный строй мыслей может родиться в душе только такого одаренного и глубокообразованного человека, каким являетесь вы, почтеннейший сударь! — воскликнул сюцай Ни.
Проводив ученых, Симэнь присоединился к пирующим. Просидели до окончания первой вечерней стражи. Потом певицы пошли к Юэнян, чтобы усладить пением ее, жену У Старшего, золовку Ян и всех остальных. Симэнь же оставил шурина У Старшего и Боцзюэ и распорядился, чтобы угостили актеров и музыкантов, после чего те ушли. Посуду со стола убрали, а фрукты и недоеденные деликатесы отдали слугам. Немного погодя было велено принести фрукты на десерт. Певцов Ли Мина, У Хуэя и Чжэн Фэна вызвали спеть и каждого угостили большим кубком вина.
— Брат, как довольны остались гости нынешним обильным угощением! — заметил Боцзюэ.
— А сколько их сиятельства Сюэ и Лю чаевых раздали! — говорил Ли Мин. — Когда Гуйцзе с Иньэр появились, они им узелок вручили. А господин Сюэ помоложе Лю. Такой живой и шутник, оказывается.
Хуатун принес десерт. На столе появились медовые пряники, орехи, красные каштаны, белые ненюфарные коренья, зерна лотоса, водяные каштаны, жареные в масле витые крендельки, засахаренные сливы и печенье-розочки.
Боцзюэ сразу набросился на белые и розоватые, будто обсыпанные золотым порошком, витые крендельки. Они так и таяли во рту, освежая душу, как сладкая роса.
— Какая прелесть! — восклицал он.
— Да, аппетиту тебе, сынок, не занимать! — шутливо заметил Симэнь. — Их матушка Шестая своими руками готовила.
— Знает моя дочка, чем батюшку своего побаловать, — приговаривал Боцзюэ и обернулся к У Старшему: — Шурин, дорогой, отведай, прошу тебя.
Боцзюэ взял кренделек и сунул его прямо в рот шурину, потом подозвал Ли Мина, У Хуэя и Чжэн Фэна и дал каждому по одному.
Пир продолжался.
— Ступай-ка певиц-негодниц позови! — обратился Боцзюэ к Дайаню. — Мне-то и без них хорошо. Пусть батюшке шурину споют, тогда и отпустить можно. А то одной песенкой думают отделаться. Нечего давать поблажки!
Дайань и с места не двинулся.
— Я только что из дальних покоев, — говорил он. — Они там тетушкам с матушками поют.
— Ишь ты, какой речистый! — заругался Боцзюэ. — Врешь, никуда ты не ходил.
Боцзюэ обернулся к Ван Цзину и велел ему позвать певиц, но и Ван Цзин не пошевельнулся.
— Раз вы не хотите, я сам пойду, — проговорил Боцзюэ и направился было в дальние покои.
— Не ходите туда, почтеннейший, — уговаривал его Дайань. — Там злая собака. Еще чего доброго, схватит за ногу.
— А укусит, я прямо к твоей матушке на кровать лягу, — сказал Боцзюэ.
Дайань направился в дальние покои. Немного погодя вдруг повеяло благоуханьем, донесся смех. Появились повязанные платками четыре певицы.
— Кто ж это, дочки вы мои, вас такими строптивыми вырастил? — обратился к певицам Боцзюэ. — Покрылись? Домой собрались, да? А кто же нам споет? Ишь какие вы прыткие? До чего ж ловкие! За одни ваши носилки четыре цяня серебра платить надо, а на них чуть не два даня [895] рису купишь. Всей вашей ораве с мамашей во главе на целый месяц хватит.
— Что ж ты, брат, к нам не переходишь, раз у нас жизнь такая легкая? — спросила Дун Цзяоэр.
— Уж поздно, поди вторая ночная стража на дворе, — говорила Хун Четвертая. — Отпустите нас, батюшка.
— Нам завтра рано вставать, — поддержала ее Ци Сян. — На похороны идем.
— Кого ж хоронят? — спросил Боцзюэ.
— У кого дверь под карнизом, — отвечала Ци Сян.
— Уж не барича ли Ван Цая? — продолжал Боцзюэ. — Досталось вам тогда из-за него, а? Батюшке спасибо говорите. Он за Ли Гуйцзе заступился, заодно и вас простили. Раз пташку выпустили, за ней и птенцов.
— Чтоб тебе провалиться, старый болтун! — в шутку заругалась Ци Сян. — Несет всякую чушь.
— Смеешься надо мой, стариком, а? — говорил Боцзюэ. — А я еще не совсем одряхлел. У меня еще хватит силы — вас всех четырех ублажить сумею.
— Представляю, что у тебя за доспехи! — засмеялась Хун Четвертая. — Одно бахвальство.
— А ты на себе испробуй! — не унимался Боцзюэ. — Увидишь, сразу деньги вернешь. — Он обернулся в сторону Чжэн Айюэ: — А ты что молчишь, потаскуха? Или сладостей объелась? Сидит какая-то рассеянная, сама не своя. Может, дома хахаль ждет? О нем задумалась, а?
— Молчит, потому что ты ее своими причиндалами запугал, — вставила Дун Цзяоэр.
— Ладно, запугал или нет, берите-ка лучше инструменты и пойте, — предложил Боцзюэ. — Тогда и отпущу, не буду задерживать.
— Хорошо! — согласился Симэнь. — Вы ему спойте, а вы вином обнесите.
— Мы с сестрицей Айюэ будем петь, — сказала Ци Сян.
Чжэн Айюэ взяла лютню, а Ци Сян — цитру. Они сели на плетеную кушетку и, поправив шелковые юбки, слегка коснулись яшмовыми пальчиками струн. Их алые уста приоткрылись, обнажая белые, как жемчужины, зубы, и полились чарующие звуки, послышалась дивная мелодия. Они пели цикл романсов «юэ-дяо» на мотив «Бой перепелов»:[896]
Дун Цзяоэр наполнила чарку У Старшему, а Хун Четвертая — Ин Боцзюэ. Снова взметнулись кубки,
