— Срок пожалования военных чинов подходит, — говорил шурин. — Надеюсь, меня поддержишь, зятюшка, замолвишь слово, когда с главным ревизором свидишься.
— Сделаю, шурин, — заверил его Симэнь. — Все сделаю, что смогу.
— А теперь прошу на веранду, — обратилась Юэнян к брату, когда разговор был окончен.
— Я не прочь, — говорил он. — Я вам не помешаю?
— Нисколько! — отвечал Симэнь. — Тут брат Чан у меня денег недавно одолжил на покупку дома. А теперь переехал и пришел ко мне с подарками. Вот мы и пируем. Так что ты, шурин, пожаловал очень кстати.
Симэнь с шурином вернулись на веранду, а Юэнян наказала поварам готовить кушанья. Циньтун с Ван Цзином накрыли стол на восемь персон и расставили закуски и вино. Симэнь распорядился достать из кладовой жбан хризантемовой настойки, поднесенной надзирателем Ся. Когда открыли жбан, в нем заискрился голубовато-синий напиток. Аромат так и ударял в нос. Настойку смешали в кувшине с холодной водой, чтобы отбить горечь, а потом перелили в кувшин-плетенку и так подали к столу. Крепкая настойка оказалась на вкус куда приятнее виноградного вина. Ван Цзин наполнил маленькую золотую чарку и поднес ее в первую очередь шурину У Старшему, потом Боцзюэ и остальным. Осушая чарки, гости наперебой хвалили напиток.
Немного погодя огромные блюда и чаши с закусками и деликатесами едва умещались на столе. Первым делом все набросились на два больших блюда, на которых красовались обсахаренные пирожки — розочки с фруктовой начинкой. Наконец принесли маринованных крабов и пару жареных уток. Боцзюэ потчевал шурина У. Даже Се Сида не знал, кто так вкусно готовит.
— Это ведь меня брат Чан угостил, — пояснил Симэнь. — Хозяюшка его прислала.
— Я пятьдесят два года на свете прожил, а выходит, впустую, — говорил У Старший. — Никогда такой прелести не пробовал.
— А невестушки-то мои полакомились, да? — вставил Боцзюэ.
— И женам досталось, — успокоил его Симэнь.
— Дали мы невестушке Чан заботы, — приговаривал Боцзюэ. — Мне перед ней прямо неловко как-то. Ну и мастерица!
— Знали бы вы, как моя жена опасалась, — говорил довольный Чан Шицзе. — Не угожу, все твердила. А вы не шутите, господа?
После крабов подали вино.
Симэнь велел Чуньхуну и Шутуну наполнить кубки и спеть южные песни.
— А это не Гуйцзе, случайно, поет? — спросил Боцзюэ, услышав доносившиеся из крытой галереи звуки цитры и женский голос. — Кто еще может так петь?
— А ты прислушайся как следует, — посоветовал Симэнь. Она ли?
— Если не Ли Гуйцзе, так У Иньэр, — проговорил Боцзюэ.
— Будет тебе, Попрошайка, городить! — оборвал его Симэнь. — Что певица, это всем ясно, а вот кто ж именно?
— Может, барышня Юй? — продолжал Боцзюэ.
— Да, барышня, — говорил Симэнь, — только зовут ее Шэнь Вторая. Молоденькая и собой хороша. Слышишь, как поет!
— Хорошо поет, — подтвердил Боцзюэ. — А почему к нам не позовешь? Послушали бы и на нее полюбовались.
— Я ее на праздник к хозяйкам позвал, — объяснил Симэнь. — У тебя, сукин сын, песьи уши, должно быть. Откуда услыхал!
— У меня, брат, глаза всевидящие, а уши всеслышащие, — говорил Боцзюэ. — Пчела за сорок верст жужжит — я слышу.
— Уши у тебя, Попрошайка, видать, разборчивые, — заметил Сида. — Только что тебе приятно, то и слышат.
Оба рассмеялись.
— А ты, брат, все-таки позови ее, ладно? — продолжал Боцзюэ. — Дай хоть взглянуть на нее. Впрочем, я не столько о себе беспокоюсь. Пусть батюшка шурин насладится. Только не упрямься.
Симэнь не устоял и послал Ван Цзина.
— Ступай позови барышню Шэнь, — наказал хозяин. — Пусть, мол, шурину споет.
Немного погодя явилась Шэнь Вторая и, приблизившись к почетному гостю, отвесила земной поклон, а потом села на кушетку.
— Сколько же цветущих весен вы прожили, барышня Шэнь? — обратился к певице Боцзюэ.
— Я родилась в год коровы, — отвечала она. — Мне двадцать один год.
— И много песен вы знаете? — не унимался Боцзюэ.
— Под аккомпанемент лютни и цитры знаю несколько циклов малых романсов, а всего больше сотни.
— Да, немало, — протянул Боцзюэ.
— Мы вас, барышня, утомлять не будем, — говорил Симэнь. — Спойте-ка нам под лютню малые романсы. Знаете, например, «Четыре сна и восемь опустошенностей»[956] Спойте для батюшки шурина.
Симэнь велел Ван Цзину и Шутуну наполнить гостям чарки. Барышня Шэнь слегка поправила шелковую юбку и, приоткрыв благоухающие уста, запела на мотив «Ропщу у Ло-реки»:
