струнку, пристроятся на боку или на одной ноге стоят, как петухи, я дело справлю. Или вот еще штучки- случки: конь ретивый скачет по полю, дикий лис мотает шелк, подносит фрукты обезьяна, а рыжий пес, знай, лапу подымает, бессмертный указует путь, полководец полагается на арьергард, подпорка ночью устремилась к дереву. Вот, брат — свидетель, выбирайте любую.[1180]
— Сказала б я тебе, Попрошайка проклятый! — заругалась Айсян. — Чтоб тебе ни дна ни покрышки, болтун несчастный!
Боцзюэ поставил на поднос три чарки.
— Пейте, дочки! — говорил он. — Сам чарку к губам поднесу. А не будете, вином оболью.
— Я нынче не пью, — заявила Айсян.
— А я выпью, — сказала Айюэ, — но с одним условием: ты сперва встанешь передо мной на колени и получишь пощечину.
— А ты что скажешь, Иньэр? — спросил Боцзюэ.
— Мне что-то нездоровится, — отвечала певица. — Ладно, выпью полчарки.
— Слушай, Попрошайка! — предупреждала Айюэ. — Если не встанешь на колени, хоть век упрашивай, пить не буду.
— Встаньте же, батюшка, ради шутки встаньте, — просил Хуан Четвертый. — Может, она и смилуется.
— Простить не прощу, — отвечала Айюэ. — Дам пару пощечин и тогда осушу чарку.
— Вот ведь негодница! — ворчал Боцзюэ. — Хоть бы почтенного учителя Вэня постеснялась. Пристала с ножом к горлу.
Однако ему ничего не оставалось делать, и он опустился на колени. Айюэ не спеша засучила расшитый рукав, из-под которого показались тонкие, как стрелки лука весной, пальчики.
— Попрошайка проклятый! — заругалась она. — Будешь еще мне грубить, а? Дай слово, да во всеуслышание! А то пить не буду.
— Нет, я больше не посмею грубить тебе, Айюэ, — громко поклялся припертый к стенке Боцзюэ.
Айюэ дала ему две пощечины и осушила кубок.
— Вот потаскушка! — вставая, ругался Боцзюэ. — Нет у тебя ни совести, ни сочувствия. Все до дна выпила, хоть бы глоток оставила.
— Встань еще на колени! — говорила Айюэ. — Угощу.
Она наполнила до краев кубок и со смехом опрокинула его Боцзюэ прямо в рот.
— Негодница! — заругался Боцзюэ. — Весь халат залила. Я ж его первый раз надел. Придется с твоего возлюбленного взыскать.
После шуток все вернулись на свои места. Пришло время зажигать огни. Угощения кончились. Дайаня, Циньтуна, Хуатуна и Ин Бао угощали горячими кушаньями, вином и сладостями в покоях хозяйки.
Подали фрукты. Оттеснив сюцая Вэня, Боцзюэ хватал их со стола и отправлял в рот, а потом стал прятать в рукав.
Симэнь велел подать кости и предложил сюцаю Вэню начать игру.
— Что вы, что вы, почтеннейший сударь! — отказывался сюцай. — Вы начните.
Сели Симэнь и У Иньэр. Под пение четырех певиц было брошено двенадцать костей, и Симэнь выиграл. Все осушили по чарке. Иньэр обернулась к Вэню и Боцзюэ и выиграла у них партию. Айсян поднесла Симэню чарку вина, и они стали играть на пальцах. Потом Айюэ выиграла у Симэня, а Иньэр поднесла Ли Чжи и Хуану Четвертому по чарке.
Айюэ удалилась в спальню и вскоре появилась в новом одеянии. В узорной парчовой накидке, на которой красовались пробивающиеся сквозь дымку языки пламени, в бирюзовую крапинку бледно-желтой юбке из ханчжоуского шелка с золотою бахромой по подолу, из-под которой виднелись расшитые цветами панталоны и остроносые, похожие на клюв феникса, ярко-красные туфельки, она выглядела настоящей красавицей. В обрамлении мягкой выдры и пушистого зайца напудренное личико Айюэ казалось при свете огней еще более белым и нежным.
Только поглядите:
Айюэ сразу покорила Симэня. Захмелевший гость вдруг вспомнил Ли Пинъэр, которая, явившись во сне, наказывала ему не пристращаться к ночным пирушкам, встал из-за стола и вышел по нужде. Хозяйка тотчас же кликнула служанку и велела проводить гостя с фонарем. Айюэ тоже вышла за ним вслед и поднесла тазик с водой. Когда Симэнь вымыл руки, Айюэ взяла его за руку и повела к себе в спальню, где в полуоткрытое окно светила луна, а в серебряных подсвечниках уже ярко горели свечи. Было тепло как весной. Благоухали мускус и орхидеи. Расшитый облаками шелковый полог закрывал постель.
Симэнь снял верхний халат и, оставшись в легком белом одеянии, разместился вместе с Айюэ на кровати.
— Вы, батюшка, сегодня у нас заночуете, да? — спросила Айюэ и положила ноги ему на колени.
— Нет, домой поеду, — отвечал Симэнь. — Во-первых, здесь Иньэр — неудобно, а кроме того, я лицо официальное, чиновное, а мы инспектора ждем. Как бы не нажить неприятностей. Уж я лучше как-нибудь к тебе днем загляну, ладно? Да, от души благодарю тебя за крендельки. Правда, целый день я тогда себе покою не находил. Ведь такие готовила только покойная Шестая. А после нее никто из домашних не умеет.
— Но их сделать большого труда не составляет, — заверила его Айюэ. — Надо только составные части правильно положить. Я тогда немного приготовила. Вам они, знаю, нравятся, вот я и велела Чжэн Чуню отнести. А орехи я сама нагрызла и у платка на досуге кисти выделала. Орехи, слыхала, Попрошайка Ин чуть не все съел.
— А чего ты хочешь от бесстыжего Попрошайки! — говорил Симэнь. — Не успел я оглянуться, как он сгреб пригоршней. Мне только попробовать удалось.
— Ишь какой он ловкий! — негодовала Айюэ. — Только я и мечтала его ублажать! Да! Я вам, батюшка, очень благодарна за сливы в мундире. Видели бы вы, как они понравились нашей матушке. Она как раз простудилась и всю ночь кашляла, нам покоя не давала. Но стоило ей взять в рот эту сливу, как сразу же появилась мокрота, и она успокоилась. Так что нам с сестрицей их немного перепало. Мамаша у нас вместе с банкой забрала, и мы, разумеется, не решились у нее спросить.
— Не огорчайся! — успокоил ее Симэнь. — Я вам завтра еще банку пришлю.
— А с Гуйцзе вы на этих днях виделись? — поинтересовалась Айюэ.
— Нет, с самых похорон ее не видел.
— А в пятую седмицу она что-нибудь вам прислала?
