– Когда никто не видит, он своей Лидрал письма строчит, – сообщает Ваос. Доррин награждает парнишку сердитым взглядом, но ничего не говорит.
– Ну, – смеется Петра, – раз уж дело дошло до любовных писем, ждать придется недолго.
– Давайте-ка, пока мы тут все не замерзли, занесем кровать в дом, – предлагает Рейса.
– А может, сперва вынесем старую? – подает голос Ваос. – Куда ее поставим?
– Ладно, – согласно машет рукой Доррин. – Ставь в свою комнату.
– Ура! – кричит Ваос, взбегая на крыльцо. – Теперь у меня есть все, что полагается настоящему подмастерью!
– Ну и чертенок, – добродушно ворчит Рейса.
Не теряя времени, Ваос вытаскивает наружу узкую Дорринову койку.
– Вот здорово! – не перестает радоваться он. – Настоящая кровать!
– Не поскользнуться бы да не уронить подарочек, – говорит Петра, пробуя сапогом глину.
– Да уж постараемся, – ухмыляется Рейса.
Доррин подходит к фургону и подхватывает кровать со стороны тяжелого изголовья.
XCV
К тому времени, когда Доррин заканчивает последнюю игрушку, мокрый снег успевает смениться холодным дождем, а тот – снова снегом. Остановившись у двери Ваосовой каморки, юноша слышит доносящийся оттуда храп.
Как и большинство Черных, Доррин неплохо видит в темноте, однако не настолько хорошо, чтобы писать без света. Юноша зажигает настенную масляную лампу, после чего достает из бака кувшин охлажденного сидра. Трубопровод устроен так, что вода из источника на холмах, проходя через кухню, подается в кузницу, где наполняет резервуары для закалки.
Налив себе кружку, Доррин достает письменные принадлежности, вынимает из шкатулки тетрадь и пробегает глазами свои записи.
«...Все физические объекты помимо огня и ЧИСТОГО хаоса должны иметь некую структуру, иначе они не могли бы существовать...
Структура кованого железа является зернистой, поскольку при ковке, когда расплющиваются кристаллы, неизбежно возникают пустоты. Чем меньше по размеру и чем равномернее распределены зерна, тем прочнее железо. В основе создания черного железа лежит магия гармонии... В данном случае гармонизация заключается в упорядочении распределения зерна по длине и толще металла...»
Доррин берется за перо, чтобы записать свои недавние соображения. Теперь его навыки таковы, что, работая над несложными изделиями, он может – иногда – думать и о другом.
«...Если бы гармония или хаос не имели ограничений, то, исходя из здравого смысла, либо одно, либо другое начало должно было бы восторжествовать с появлением великого мага – Черного или Белого. Однако в действительности, невзирая на все усилия могущественных чародеев, ничего подобного не происходит. Следовательно, сферы гармонии и хаоса взаимно ограничены, что служит подтверждением тезиса о неустойчивом равновесии сил...»
На этом месте юноша останавливается, поскольку собственная логика представляется ему небезупречной. А что, если полное торжество гармонии или хаоса никогда не имело место по той единственной причине, что ни в той ни в другой сфере миру еще не был явлен маг, обладавший достаточной мощью для его достижения?
Доррин отпивает глоток сидра, думая о том, как многого еще он не знает.
XCVI
– Теперь ты нечасто сюда заходишь, – говорит Пергун, заглядывая в наполовину опустошенную кружку с темным пивом.
– Так ведь я долго болел, ты же знаешь, – отзывается Доррин, пригубив соку.
– Уже восьмидневку как поправился. Ты по-прежнему вкалываешь без отдыха, хотя нынче имеешь собственную кузницу и сам себе хозяин. Чем занят-то? Все мастеришь свои игрушки?
– Не только. Яррлу частенько помогаю, а он, когда слишком занят, передает мне часть своих заказов. Кроме того, я смастерил-таки по чертежу хаморианский компас. На всякий случай сделал несколько штук. Это была самая сложная работа, какую мне приходилось выполнять. Работа с медью или бронзой сама по себе, может, и не так сложна, но я-то мастер по железу! Корпус компаса оказался для меня сущим кошмаром. Может быть, в будущем я и научусь работать с медью, но пока...
Допив кружку, Пергун выискивает взглядом служанку, бормоча под нос:
– Не могу поверить, что Кирил дерет теперь по четыре медяка за кружку! Четыре монеты – это же сущий грабеж!
– Все дорожает.
– Проклятые чародеи! Прошу прощения, мастер Доррин.
– Я так же проклят, как и все прочие.
– Что ты, я не имел тебя в виду! – говорит Пергун. Наконец ему удается дозваться служанку.
– А деньжата-то у тебя есть? – с сомнением спрашивает она. Раскрыв ладонь, Пергун показывает четыре медяка.
– А ты, мастер Доррин? Будешь пить?
