обозначаемыми ими предметами и явлениями); как прагматика (изучающая отношения знаков и их интерпретаторов). По М., интерпретатор знака - это определенный организм, интерпретируемое им - одеяния того органического существа, которые (при помощи знаковых проводников) исполняют роль отсутствующих предметов в тех проблематических ситуациях, в которых эти предметы якобы присутствуют. Указанный 'организм' таким путем обретает способность постигать интересующие его характеристики отсутствующих предметов и явлений, а также ненаблюдаемые параметры наличных объектов. В целостном семиотическом 'развороте' язык, согласно концепции М., предстает интерсубъективной коллекцией знаковых проводников, использование которых обусловлено сопряженным набором фиксированных процедур синтаксиса, семантики и прагматики. В духе современной ему интеллектуальной моды М. предложил содержательную интерпретацию категории 'знак' в стилистике объяснительной парадигмы дисциплин, изучающих поведение людей: 'Если некоторое А направляет поведение к определенной цели посредством способа, схожего с тем, как это делает некоторое В, как если бы В было наблюдаемым, тогда А - это знак'. Обнаружив пять главных видов знаков (знаки-идентификаторы - вопрос 'где', знаки-десигнаторы - вопрос 'что такое', прескриптивные знаки - вопрос 'как', оценочные знаки - вопрос 'почему', знаки систематизации - формирующие отношения толкователя с иными знаками), М. сформулировал подходы к пониманию категории 'дискурс', а также посредством комбинирования разнообразных способов использования и обозначения самих знаков выявил 16 типов дискурса (научный, мифический, технологический, логико- математический, фантастический, поэтический, политический, теоретический, легальный, моральный, религиозный, грамматический, космологический, критический, пропагандистский, метафизический), объемлющих в своей совокупности проблемное поле семиотики в целом как научной дисциплины, изучающей язык. Установки семиотики, по убеждению М., не метафизичны и релятивны, они формируют упорядоченное пространство в безграничной совокупности конкретных дискурсивных форм. Постижение культурного потенциала в модусе универсалий культуры осуществимо, с точки зрения М., для личности тем успешнее, чем в большей степени данная личность ориентирована на реконструкцию именно знакового ресурса культуры, именно знаковых феноменов в парадигме семиотических подходов. Только обладая внутренней готовностью к адекватному истолкованию обрушиваемых обществом на человека массивов знаково организованной информации, только располагая иммунитетом против знаков, ориентированных на манипулирование людьми, личность, по мнению М., может претендовать
на сколько-нибудь эффективное сохранение собственного автономного 'я'.
МУЗИЛЬ
МУЗИЛЬ (Musil) Роберт (1880-1942) - австрийский писатель, один из создателей так называемого интеллектуального романа 20 в. В 1901 окончил Технический институт в Брно, в 1902-1903 работал ассистентом Технического института в Штутгарте. Жил в Вене и Берлине, некоторое время являлся редактором влиятельного литературного журнала 'Neue Rundschau'. B 1923 получил авторитетнейшую в Германии премию имени Г.Клейста, которую вручил ему А.Дёблин. В 1938, после присоединения Австрии к нацистской Германии, эмигрировал в Швейцарию. Умер в безвестности. Автор романов 'Смятения воспитанника Тёрлеса' (1906), 'Человек без свойств' (неоконч., т. 1-3, 1930-1943), сборник новелл 'Соединения' (1911), 'Три женщины' (1924), пьес 'Чудаки' (1921), 'Винценц и подруга значительных мужчин', дневниковой прозы. М. - один из самых глубоких аналитиков в литературе 20 в., с тревогой наблюдавший и глубоко запечатлевший кризис европейского духа конца 19 - первой половины 20 в., мир сознания современного человека. В одном из интервью (1926) М. подчеркнул главное, что его интересовало в мире и искусстве: 'Реальное объяснение реальных событий меня не интересует. Память у меня плохая. Помимо того, факты всегда взаимозаменяемы. Меня интересует духовно-типическая, если угодно, призрачная сторона событий'. Общую тональность и главную тему своего творчества М. наиболее кратко сформулировал в набросках к финальной части романа 'Человек без свойств': 'Общая тональность - трагедия мыслящего человека'. Здесь неслучайно определение 'мыслящий'. Напряженная стихия мысли, парадоксальной, антиномичной, то рвущейся в 'инобытие', то кружащейся в безумном лабиринте, из которого нет выхода, с наибольшей силой воссоздается в прозе М. Исследователь австрийской литературы А.В.Карельский писал: 'Музиль - художник не итоговых формул, не запечатленного свершения, а бесконечного напряженного поиска. Его стихия - не примирение и гармонизация противоречий (тем более на легких, подсказываемых традицией путях), а домысливание, 'проигрывание' антиномических возможностей до конца - даже ценой того, что в результате подобной операции они окажутся вдвойне, втройне непримиримыми. Сознание современного человека тут, можно сказать, испытывается на разрыв'. В понятие 'современный человек' М. включает и самого себя, а поэтому исследует сознание этого человека изнутри, часто преломляя его через собственную биографию, давая своим персонажам свой голос. Одно из его ранних эссе носит показательное название - 'Математический человек' (1913). В этом определении - сам писатель, интересы которого смещались от математики и техники к философии, литературе, психологии. Однако и эти сферы он хотел постигать с помощью точных методов (не случайно изучал именно экспериментальную психологию и изобрел прибор для исследования механизма оптического восприятия цвета). 'Математический человек' продолжал жить в писателе М., который с восемнадцати лет записывал наброски будущих литературных произведений в дневник и своего героя - внутреннего рассказчика - называл 'мсье вивисектор', подчеркивая, что художник - 'расчленитель душ', 'ученый, рассматривающий собственный организм в микроскоп'. Но подлинным идеалом зрелого М. станет соединение 'математики' и поэзии, рационального и интуитивного, целостность человека, гармония всех начал, его составляющих. В поисках этого идеала он то обращается к рационализму Просвещения, то к мистическим учениям Средневековья и 17 в. (Мейстер Экхарт, Я.Бёме), пытается выразить, по его же собственным словам, 'мистику яви', стремится 'расчислить' механику экстатического состояния души (в этом его устремления оказываются близки веку Барокко, заново открытому 20 в.). 'Вивисектор и визионер, трезвый аналитик и опьяненный экстатик - таким поочередно и одновременно предстает Музиль в своих произведениях' (A.B.Карельский). Характеризуя стиль М., исследователь пишет: 'Абстрактное умозаключение сплошь и рядом предстает у него не как простое развитие идеи, а как ее приключение; идеи здесь - персонажи, герои, их взаимоотношения сюжетны - силлогизмы превращаются в притчи'. Решающее влияние на формирование художественного мира М. оказали немецкие романтики, и прежде всего Новалис, а также их предтеча Ф.Гельдерлин, перешагнувший эпоху романтизма и заглянувший в 20 в.; кроме того, огромное значение для него имело осмысление творчества Ф.М.Достоевского и Ницше (даже терминология молодого М. берет начало от Ницше, прославлявшего 'исследователей и микроскопистов души' в работе 'К генеалогии морали' и писавшего о 'вивисекции доброго человека' в книге 'По ту сторону добра и зла'). Как и Ницше, М. мечтал о человеке, не похожем на современного - аморфного, расшатанного, безвольного. Как противоядие к ницшеанскому имморализму чем дальше, тем больше мыслился Достоевский, особенно его 'Преступление и наказание' - с тем же искусом 'все дозволено' и его преодолением. И если поначалу М. увлекал ницшеанский 'сверхчеловек' с его железным биологическим и душевным здоровьем, то постепенно он открывает истинно человеческое в любви и сострадании ко всему страдающему, малому, незаметному (в этом его устремления близки еще одному великому австрийцу - Р.М.Рильке). Но возможен ли в жизни этот идеал гуманного, сострадающего человека? Это, по мнению М., лежит в области гипотетического, 'возможного'. Последнее очень важно для его эстетики. Не случайно заголовком одной из первых глав романа 'Человек без свойств' стало афористичное высказывание М.: 'Если существует чувство реальности, то должно существовать и чувство возможности'. На это чувство возможности М. и предлагает ориентироваться подлинному человеку: освободиться от условностей и жить 'по законам возможности'; преодолевая уродливый внешний мир, возвышаться над ним и выходить в 'иное состояние' ('der andere Zustand' - ключевое понятие его миросозерцания, сердцевина его утопии). Уже в самых первых дневниковых заметках М. пишет о своем интересе к неким пограничным состояниям 'пределов духа', которые душа 'преодолевает лишь в отчаянно-стремительном лёте, уже влекомая безумием, в следующую же минуту
