Постмодернизм

Система Ульриха в конце дезавуирована, но и система мира тоже… Ульрих в конце жаждет общности, при отрицании существующих возможностей, - индивидуалист, ощущающий собственную уязвимость'. Думая над окончанием романа, М. вопрошал: 'История Агаты и Ульриха - иронический роман воспитания? Во всяком случае, ироническое изображение глубочайшей моральной проблемы; ирония здесь - юмор висельника… Вот в чем ирония: человек, склоняющийся к Богу, - это человек с недостатком социального чувства'. Через горькие парадоксы и антиномии М. ставил 'окончательный диагноз' человеку своего века и в то же время устремлялся к 'иному состоянию', бесконечно искал подлинного человека.

H

'НАДЗИРАТЬ И НАКАЗЫВАТЬ. Рождение тюрьмы'

'НАДЗИРАТЬ И НАКАЗЫВАТЬ. Рождение тюрьмы' - работа Фуко ('Surveiller et punir'. Paris, 1975). Начиная книгу с описания публичной казни некоего Дамьена, покушавшегося на Людовика XV (1757), а также воспроизводя распорядок дня для Парижского дома малолетних заключенных (1838), Фуко приходит к выводу о том, что в течение менее чем века (середина 18 - первая треть 19 в.) произошло 'исчезновение публичных казней с применением пыток': 'за несколько десятретий исчезло казнимое, пытаемое, расчленяемое тело, символически клеймимое в лицо или плечо, выставляемое на публичное обозрение живым или мертвым. Исчезло тело как главная мишень судебно-уголовной репрессии'. В итоге, по мысли Фуко, 'наказание постепенно становится наиболее скрытой частью уголовной процедуры'; 'из наказания исключается театрализация страдания'. Наказание переходит из области 'едва ли не повседневного восприятия' в сферу 'абстрактного сознания': правосудие больше не берет на себя публично ответственность за насилие, связанное с его отправлением. По Фуко, 'техника исправления вытесняет в наказании собственно искупление содеянного зла и освобождает судей от презренного карательного ремесла'. Происходит ослабление власти над телом человека; 'тело служит теперь своего рода орудием или посредником: если на него воздействуют тюремным заключением или принудительным трудом, то единственно для того, чтобы лишить индивида свободы, которая считается его правом и собственностью. […] На смену палачу, этому прямому анатому страдания, приходит целая армия специалистов: надзиратели, врачи, тюремные священники, психиатры, психологи, воспитатели'. На что же направлена в настоящее время (и по сей день) система исполнения наказаний? - вопрошает Фуко и сам отвечает, цитируя Мабли: 'Наказание, скажем так, должно поражать скорее душу, чем тело'. 'Преступление и проступок' как объект судебно-уголовной практики глубоко изменилось: судят юридические объекты, определенные в Кодексе, но, согласно Фуко, 'судят также страсти, инстинкты, аномалии, физические недостатки, неприспособленность, последствия воздействия среды или наследственности; наказывают акты агрессии, но через них и агрессивность;…убийства, но также влечения и желания'. Общество, таким образом, начало судить уже не преступления, а 'душу' преступников, в структуру судопроизводства и вынесения судебного приговора 'внедрился целый комплекс оценочных, диагностических, прогностических и нормативных суждений о преступном индивиде'. (С точки зрения Фуко, 'душа в ее исторической реальности… порождается процедурами наказания, надзора и принуждения'.) Как подчеркивает Фуко, под возросшей мягкостью наказания можно уловить смещение точки его приложения, а вследствие этого - 'целое поле новых объектов, новый режим истины и множество ролей, дотоле небывалых в отправлении уголовного правосудия. Знание, методы, 'научные' дискурсы формируются и постепенно переплетаются с практикой власти наказывать'. Цель 'Н.иН.', по формулировке самого Фуко, 'сравнительная история современной души и новой власти судить, генеалогия нынешнего научно-судебного единства, в котором власть наказывать находит себе основания, обоснование и правила, благодаря которому она расширяет свои воздействия и маскирует свое чрезмерное своеобразие'. В этом контексте Фуко формулирует четыре 'основных правила' своего исследования:

1) Наказание необходимо рассматривать как сложную общественную функцию.

2) Карательные методы суть техники, обладающие собственной спецификой в более общем поле прочих методов отправления власти; наказание, таким образом, выступает определенной политической тактикой.

3) История уголовного права и история гуманитарных наук имеют общую 'эпистемолого-юридическую' матрицу; технология власти должна быть положена в основу как гуманизации уголовного права, так и познания человека.

4) Появление 'души' в сфере уголовного правосудия, сопряженное с внедрением в судебную практику корпуса 'научного' знания, есть следствия преобразования способа захвата тела как такового отношениями власти. Как отмечает Фуко, в современных обществах карательные системы должны быть вписаны в определенную 'политическую экономию' тела. Тело захватывается отношениями власти и господства главным образом как производительная сила, но оно становится полезной силой только в том случае, если является одновременно телом производительным и телом подчиненным. По Фуко, 'возможно 'знание' тела, отличающееся от знания его функционирования, и возможно овладение его силами, представляющее собой нечто большее, нежели способность их покорить: знание и овладение, образующие то, что можно назвать политической технологией тела'. Призывая анализировать 'микрофизику власти', Фуко постулирует, что власть - это стратегия, а не достояние, это 'механизмы, маневры, тактики, техники, действия'. Это 'сеть неизменно напряженных, активных отношений', а не 'привилегия, которой можно обладать'. Это 'совокупное воздействие стратегических позиций' господствующего класса. Отношения власти у Фуко 'не локализуются в отношениях между государством и гражданами', для них характерна 'непрерывность', они 'выражаются в бесчисленных точках столкновения и очагах нестабильности, каждый из которых несет в себе опасность… временного изменения соотношения сил'. При этом особо важно, по мысли Фуко, то, что:

а) власть производит знание;

б) власть и знание непосредственно предполагают друг друга;

в) нет ни отношения власти без соответствующего образования области знания, ни знания, которое не предполагает и вместе с тем не образует отношений власти. С точки зрения Фуко, 'познающий субъект, познаваемые объекты и модальности познания представляют собой проявления этих фундаментальных импликаций отношения 'власть - знание' и их исторических трансформаций… Полезное для власти или противящееся ей знание производится не деятельностью познающего субъекта, но властью - знанием, процессами и борьбой, пронизывающими и образующими это отношение, которое определяет формы и возможные области знания'. Результатом такого подхода выступает, по мысли Фуко, отказ (применительно к проблематизациям власти) от оппозиции 'насилие - идеология', от метафоры собственности, от модели познания, где главную роль исполняет 'заинтересованный' или 'незаинтересованный', 'корыстный' либо 'бескорыстный' субъект. 'Реальная и нетелесная' душа, порожденная карательными практиками современного общества, суть механизм, посредством которого отношения власти порождают возможное знание, а знание распространяет и укрепляет воздействия власти'. Как подчеркивает Фуко, из этой 'реальности-денотата' были определенным образом отстроены соответствующие 'области анализа (такие, как психика, субъективность, личность, сознание и т.п.)'; основываясь на ней, были возведены 'научные методы и дискурсы', предъявлены 'моральные требования гуманизма'. При этом, согласно Фуко, 'человек' не был замещен 'душой': 'душа есть следствие и инструмент политической анатомии; душа - тюрьма тела'. Исследуя процедуры пыток,