'дуализма детерминистического и стохастического'. - Реально речь идет именно о признании имманентности самоорганизационных динамик и их нелинейного характера. Так, оценивая переход современной науки к новому видению мира, позволяющему выйти за пределы классической тавтологии, возводящей все возможные состояния объекта (мира) к исходным причинам и тем пресекающей перспективу аналитики процессов подлинного становления и подлинной новизны, синергетика отмечает, что 'и на макроскопическом, и на микроскопическом уровнях естественные науки отказались от такой концепции объективной реальности, из которой следовала необходимость отказа от новизны и многообразия, во имя вечных и неизменных универсальных законов. Естественные науки избавились от слепой веры в рациональное как нечто замкнутое'. (Интересно, что для автора во многом близкой синергетическим идеям нестабильности концепции катастроф Р.Тома характерна демонстрация радикально альтернативной позиции. Подтверждая свою эксплицитно сформулированную ориентацию на образцы классического естествознания, он решительно отвергает саму идею случайности как, по его оценке, глубоко не научную, - аналогично тому, как Майкельсон и Морли, чьи опыты во многом способствовали становлению неклассического типа рациональности, пытались экспериментально обнаружить эфир уже после создания теории относительности.) Таким образом, нелинейный тип детерминизма становится фундаментальным для синергетической парадигмы современного естествознания, а ориентация на него - определяющей. Фактически то же самое можно сказать и о парадигме современного философского постмодернизма. Собственно, именно переход к нелинейному типу детерминизма (пусть не выраженный в столь же эксплицитной, как в естествознании, форме, но достаточно очевидный в содержательном плане) и характеризует постмодернистский тип философствования. Именно в отказе от детерминизма в его традиционном (линейном) истолковании и усматривает Лиотар критерий отличия 'постмодернистской культуры' от предшествующей традиции: 'научное знание находится в поиске путей выхода из кризиса детерминизма'. Согласно Лиотару, линейный 'детерминизм есть гипотеза, на которой основывается легитимация через производительность: поскольку последняя определяется соотношением 'на входе' / 'на выходе', нужно предположить, что система, в которую вводится имеющееся 'на входе', стабильна; что она функционирует по обычному 'графику', нормальный режим и отклонения от которого можно установить, что позволяет достаточно точно предсказать 'выход'. В противоположность этому, постмодернистская философия фундирована той презумпцией, что закономерности, которым подчинена рассматриваемая ею предметность, принадлежат принципиально нелинейному типу детерминизма. Процессуальное бытие подобного типа предметности моделируется постмодернизмом как автохтонное и спонтанное, 'чистое и безмерное становление качеств изнутри', которое, как замечает Делез, 'угрожает порядку качественно- определенных тел'. И в этом отношении постмодернизм однозначно отвергает то, что Д'ан называет 'однолинейным функционализмом'. В силу этого центральной проблемой становится для философии постмодернизма проблема новизны как источника подлинной множественности и, в равной мере, проблема множественности как условия подлинной новизны, что фундировано радикальным отказом от характерного для линейного детерминизма преформизма. Так, Делез видит своим предметом '…условия подлинного генезиса', в ходе которого возможна подлинная множественность подлинно новых состояний. Согласно программной для номадологического проекта формулировке Делеза и Гваттари, 'поистине мало сказать 'Да здравствует множественное!', ибо призыв этот трудно выполнить… Множественное нужно еще создать, не добавляя к нему внешние качества, а, напротив, всего лишь на уровне тех качеств, которыми оно уже располагает'. Например, применительно к феномену субъективности, Делез моделирует механизм самоосуществления последней именно как альтернативный традиционному преформизму: 'не будучи ни индивидуальным, ни личным, сингулярности заведуют генезисом и индивидуальностей, и личностей; они распределяются в 'потенциальном', которое не имеет ни вида Эго, ни вида Я, но которое производит их, самоактуализируясь и самоосуществляясь, хотя фигуры этого самоосуществления совсем не похожи на реализующееся потенциальное'. Линейная версия детерминизма оценивается философией постмодернизма сугубо негативно: как в аспекте усмотрения в ее основании идеи преформизма, так и в аспекте идеи внешнего причинения (принудительного по отношению к трансформирующейся системе, которая в данном случае предстает как трансформируемая внешней силой, т.е. причиной). Так, в номадологии (см. Номадология) радикальной критике подвергается такая 'несносная черта западного сознания', как интенция переносить чувства или поступки на внешние или трансцендентные объекты вместо того, чтобы оценить их с точки зрения внутренних качеств и ценности самих по себе' (Делез). Традиционное или 'символическое' (т.е. усматривающее за знаком наличие четко фиксированных десигната и денотата) сознание подвергается Р.Бартом критике за то, что 'таит в себе не до конца изжитый детерминизм'. Аналогичным образом Р.Барт, в контексте противопоставления традиционной (в его терминологии - 'университетской') и постмодернистской ('имманентной') версий отношения к тексту ('критики'), оценивает отвергаемый постмодернизмом тип детерминизма следующим образом: 'чем вызвано… неприятие имманентности?… Возможно, дело в упорной приверженности к идеологии детерминизма, для которой произведение - 'продукт' некоторой 'причины', а внешние причины 'причиннее всех других'. Важнейшим моментом постмодернистской интерпретации детерминизма является, таким образом, финальный отказ от идеи внешней причины. В метафорической системе постмодернизма это находит свое выражение в парадигмальных фигурах 'смерти Автора' как внешней причиняющей детерминанты текста (см. 'Смерть Автора') и 'смерти Бога' как финальной и исчерпывающей внешней детерминанты (см. 'Смерть Бога'), а также в отказе от идеи Отца в его традиционном психоаналитическом понимании (а именно - в качестве внешнего и травмирующего детерминационного фактора развития психики) и, соответственно, в программной стратегии анти-Эдипизации бессознательного (см. Анти-Эдип, Шизоанализ, Машины желания). Так, противопоставляя 'Произведение' как феномен классической традиции - 'Тексту' как явлению сугубо постмодернистскому, Р.Барт фиксирует критерии различения именно в рамках детерминационных особенностей. Согласно его формулировке, классической философией 'принимается за аксиому обусловленность произведения действительностью (расой, позднее - Историей), следование произведений друг за другом, принадлежность каждого из них своему автору'. Тем самым Р.Барт фактически фиксирует такие параметры линейного детерминизма, как преемственность, принудительная каузальность и эволюционность процесса. Иными словами (словами Р.Барта), в то время как 'произведение отсылает к образу естественно… 'развивающегося' организма', текст находится в ином, не эволюционном процессе трансформаций, и ключевой 'метафорой' их может служить не линейная причинная цепочка, но - 'сеть': 'если текст и распространяется, то в результате комбинирования и систематической организации компонентов'. Предельно значимой в контексте концепции Н. является также презумпция неэлиминируемой случайности, и столь же острой в связи с этим является постмодернистская критика классического типа рациональности, усматривающего в феномене случая продукт субъективной когнитивной недостаточности. - Согласно постмодернистской оценке, если основанная на идее линейности классическая традиция пытается предотвратить самую идею случайной, непредсказуемой флуктуации, прерывающей линейность эволюции, 'рассказывая', по словам Фуко, 'о непрерывном развертывании идеальной необходимости', то постмодернизм эксплицитно формулирует программную установку на переосмысление статуса случайности в детерминационном процессе. Как пишет Фуко, 'не может быть сомнений в том, что… более уже невозможно устанавливать связи механической причинности или идеальной необходимости. Нужно согласиться на то, чтобы ввести непредсказуемую случайность в качестве категории при рассмотрении продуцирования событий'. - С точки зрения Фуко, целью усилий современной культуры (и в первую очередь, философии) должно стать создание 'такой теории, которая позволила бы мыслить отношения между случаем и мыслью'. Бланшо также отмечает, что 'следовало бы не только попробовать вверить мысль случаю (что уже является редким даром), но самому ввериться единственной мысли, которая в принципиально едином мире, сместившем всякую случайность, опять решается выбросить кости в игре'. Универсально используемая постмодернистскими авторами метафора игры (см. Игра) также несет смысловую нагрузку введения в содержание теории идеи случайной флуктуации. Лиотаром фактически осуществляется рефлексивная оценка этой метафоры именно в указанном ключе: 'вопрос заключается не в том, что представляет собой соперник ('природа'), а в том, в какие игры он играет. Эйнштейн отвергал мысль о том, что 'Бог играет в кости'. Тем не менее, именно игра в кости позволяет установить 'достаточные' статистические закономерности (в пику старому образу верховного Предопределителя)'. - Этот характерный для философии постмодернизма поворот фактически изоморфен повороту, осуществленному современной синергетикой: как пишет И.Пригожин, 'для
Вы читаете Постмодернизм
