Постмодернизм

уподоблять прозрачности мышления для себя самого - мышления, которое может мыслить что бы то ни было, только ассимилируя, конституируя, преобразуя его в мыслимое. Самосознание тела есть 'самосознание посредством смешения, взаимоперехода, нарциссизма, присущности того, кто видит, тому, что он видит, того, кто осязает, тому, что он осязает, чувствующего чувствуемому - самосознание, которое оказывается, таким образом, погруженным в вещи, обладающим лицевой и оборотной стороной, прошлым и будущим…'. Будучи видимым и находящимся в движении, тело оказывается одной из вещей мира, оно вплетено в мировую ткань. Однако, - двигаясь само и являясь видящим, - оно 'образует из других вещей сферу вокруг себя, так что они становятся его дополнением или продолжением'. На этой основе Мерло- Понти развивает тему 'инкрустированности' вещей 'в плоть моего тела', их взаимопринадлежности. 'Вещи теперь уже инкрустированы в плоть моего тела, составляют часть его полного определения, и весь мир скроен из той же ткани, что и оно'. Полагая, что проблемы живописи как раз и связаны с этой 'странной системой взаимообмена', что они иллюстрируют загадочность тела и выверяются ею, Мерло-Понти исследует, как мир 'выгравировывает' в художнике 'шифры видимого', как видение тела осуществляется в вещах. 'Глаз видит мир и то, чего недостает миру, чтобы быть картиной…', зрение живописца 'открыто на ткань Бытия', и живопись дает видимое бытие тому, что обычное, заурядное зрение полагает невидимым. Для расшифровки этой магии видения, 'интимной игры между видящим и видимым', 'загадки зримости', культивируемой в живописи, Мерло-Понти предпринимает феноменологический анализ представления (как делающего для нас наличным отсутствующее; как просвета, приоткрывающего сущность Бытия); особой, таинственной силы изображения; специфики картины и ее восприятия (как 'воображаемой текстуры реального'); воображаемого и образа (как 'внутреннего внешнего и внешнего внутреннего'); мира живописца (как полностью законченного и цельного, являющегося при этом лишь частичным; как 'обладания на расстоянии') с его особым пространством, цветом, игрой светотени, длительностью, движением и др. 'Эту внутреннюю одушевленность, это излучение видимого и ищет художник под именами глубины, пространства, цвета'. Задаваясь вопросом: с помощью каких средств, принадлежащих только видимому, предмет, благодаря работе художника, делается таковым в наших глазах, Мерло-Понти замечает: 'Освещение, тени, отблески, цвет - все эти объекты его исследования не могут быть безоговорочно отнесены к реальному сущему: подобно призракам, они обладают только видимым существованием.

Более того, они существуют только на пороге обычного видения, поскольку видны не всем'. Видимое в обыденном понимании 'забывает свои предпосылки'; в действительности же оно покоится 'на полной и цельной зримости', которую художник и должен воссоздать, высвобождая содержащиеся в ней 'призраки'. 'Видимое имеет невидимую подоплеку'; и художник делает ее наличной, показывает, как показывается отсутствующее. Внимание и вопрошание художника, подчеркивает Мерло-Понти, направлены 'на все тот же тайный и неуловимо скоротечный генезис вещей в нашем теле'; его видение - своего рода непрерывное рождение. Сам художник 'рождается в вещах, как бы посредством концентрации, и возвращается к себе из видимого'. Книга 'О.иД.' развивает тему видения, 'которое знает все' и, не производясь нами, 'производится в нас'. Художник живет в этом переплетении, и его движения кажутся ему 'исходящими из самих вещей'; при этом действие и претерпевание, по мнению Мерло-Понти, мало различимы. Называя видение 'мышлением при определенных условиях' (а именно мышлением, побуждаемым телом и рождаемым 'по поводу' того, что происходит в теле), Мерло-Понти утверждает наличие 'тайной пассивности' в самой его сердцевине. В конечном счете, Мерло-Понти приходит к выводу, что видение есть данная человеку способность быть вне самого себя, 'изнутри участвовать в артикуляции Бытия'; его 'я' завершается и замыкается на себе только посредством этого выхода вовне. Таким образом, видение - 'встреча, как бы на перекрестке, всех аспектов Бытия'; и в этом непрерывном и нерасторжимом обращении человека (художественного выражения) и природы 'само безмолвное Бытие' обнаруживает присущий ему смысл.

'ОНТОЛОГИЧЕСКИ НЕУВЕРЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ'

'ОНТОЛОГИЧЕСКИ НЕУВЕРЕННАЯ ЛИЧНОСТЬ' - описанный Р.Лейнгом тип личности, испытывающей дефицит 'первичной онтологической уверенности'. Такая личность ощущает себя скорее нереальной, чем реальной, и скорее мертвой, чем живой; ей не хватает чувства индивидуальности, автономности, временной непрерывности, субстанциональности, собственной ценности; наконец, она переживает свое 'я' как частично отчужденное от тела. Тип 'О.Н.Л.' предполагает и определенный тип дискурсивной деятельности, широко представленный, например, в художественной практике русского символизма. Так, одним из наиболее репрезентативных примеров реализации дискурса 'О.Н.Л.' может служить лирика И.Анненского, ср. отражение в ней таких типичных для дискурса 'О.Н.Л.' мотивов, как проблематизация собственной реальности-нереальности, витальности- невитальности: Не могу понять, не знаю… // Это сон или Верлен?… // Я люблю иль умираю? // Это чары или плен?; В недоумении открыл я мертвеца… // Сказать, что это я… весь этот ужас тела; безуспешность попыток определить границы собственного 'я' и установить степень его субстанциональности, автономности и единственности: Я не знаю, где вы и где мы, // Только знаю, что крепко мы слиты; Не я, и не он, и не ты, // И то же, что я, и не то же: // Так были мы где-то похожи, // Что наши смешались черты. «…» Лишь полога ночи немой // Порой отразит колыханье // Мое и другое дыханье, // Бой сердца и мой и не мой…; Пусть только бы в круженьи бытия // Не вышло так, что этот дух влюбленный, // Мой брат и маг не оказался я, // В ничтожестве слегка лишь подновленный; Я призрак, я ничей…; Была ль то ночь тревожна // Иль я - не знаю сам; И мои ль не знаю, жгут // Сердце слезы, или это // Те, которые бегут // У слепого без ответа и т.п. В ситуации постмодерна проблема онтологической неуверенности сменяется для личности проблемой эпистемической неопределенности (см. 'Смерть субъекта'). Дело оказывается не в трагически переживаемой зыбкости границ между 'я'-телом и 'я'-духом, или 'я' и миром, или 'я' и 'другим', а в том, что внутренний мир 'я' в любой его аранжировке и интерпретации переживается как всего лишь один из возможных миров, не обладающий какими-либо эпистемическими, аксиологическими или алетическими преимуществами по сравнению с любыми иными мирами (см. Виртуальная реальность, Гиперреальность). Это не значит, что личность эпохи постмодерна не может испытывать дефицит онтологической уверенности, но значит, что в культурной ситуации постмодерна такой дефицит в силу априорного, программного признания относительности любого онтологического переживания принципиально перестает осмысляться в качестве проблемной ситуации (в наиболее радикальном случае отсутствие базового уровня онтологической уверенности и дефицит целостности и автономности вообще рассматривается как норма креативного человеческого существования - см. Машины желания, Тело без органов, Шизоанализ). В этом смысле беспомощно-трагические 'не могу понять', 'не знаю' традиционной 'О.Н.Л.' сменяются скептически-отстраненными 'полагаю, что…', 'думаю, что…', 'возможно, что…' (всегда подразумевающими ироническую импликацию типа 'а впрочем, возможно, что все вовсе и не так') постмодернистской эпистемически неуверенной личности, которая демонстративно отказывается от поиска однозначных безальтернативных решений проблем, хотя бы даже и касающихся фундаментальных основ ее существования.