или 'эффектов'. Собственно говоря, они 'бестелесны'. Они не обладают ни физическими качествами, ни свойствами, а, скорее, логическими и диалектическими атрибутами. Собственно, это - не вещи или 'положения вещей', а события. Нельзя сказать, что 'эффекты' существуют. Скорее, они суть нечто такое, что в чем-то содержится или чему-то присуще, обладая тем минимумом бытия, которого достаточно, чтобы быть не-вещью, не существующей сущностью. Для стоиков, с точки зрения Делеза, 'положения вещей', 'количество' и 'качество' - такие же сущие (или тела), как и субстанция. Они - часть субстанции и на этом основании противостоят сверх-бытию, учреждающему бестелесное как несуществующую сущность. Таким образом, высшим понятием выступает не Бытие, а Нечто, поскольку оно принадлежит бытию и небытию, существованию и присущности… Если тела с их состояниями, количествами и качествами принимают все характеристики субстанции, то характеристики идеи, напротив, относятся к иному плану, а именно, к бесстрастному сверх- бытию - стерильному, бездействующему, находящемуся на поверхности вещей: идеальное и бестелесное теперь может быть только 'эффектом'. По Э.Брейе, 'когда скальпель рассекает плоть, одно тело сообщает другому не новое свойство, а новый атрибут - 'быть порезанным'. Этот атрибут не означает какого-либо реального качества… наоборот, он всегда выражен глаголом, подразумевающим не бытие, а способ бытия… Такой способ бытия находится где-то на грани, на поверхности того бытия, чья природа не способна к изменению. Фактически, этот способ не является чем-то активным или пассивным, ибо пассивность предполагала бы некую телесную природу, подвергающуюся воздействию. Это - чистый и простой результат, или эффект, которому нельзя придать какой-либо статус среди того, что он обладает бытием… Стоики радикально разводили два среза бытия, чего до них еще никто не делал: с одной стороны, реальное и действенное бытие, сила; с другой, срез фактов, резвящихся на поверхности бытия, и образующих бесконечное множество бестелесных сущих'. - Ориентируясь на преодоление 'одномерного' понимания мира, Хайдеггер предлагал обратить особое внимание на параметр 'глубины' (не рассматривая его, впрочем, как единственный принцип, 'простраивающий' модель мира): согласно Хайдеггеру, силы 'раскалывания' производят постоянное 'раскрытие' глубины, неизбежно сталкиваясь с 'затворяющей' силой. Результатом выступает итоговое оформление пространства мира, формирование поверхности - единственного, по мнению Хайдеггера, 'действительного места' мира - места осуществления действия сил 'раскалывания'. У Хайдеггера 'глубина' сама по себе еще не может полагаться принадлежащей к ряду 'мироопределяющих величин', для него ведущую роль исполнял параметр 'отношения глубины и П.', порядок их соотносимости. В философском творчестве Дерриды значима акцентированная демонстрация ограниченности самой бинарной оппозиции 'П. - глубина': по Дерриде, миру нередко бывает присущ процесс 'соскальзывания' П. в 'глубину' и 'вынесения' 'глубины' на 'отмель' П. На самом разнообразном историко-культурном материале (проблематика истинности, феминизма, судеб Европы и т.д.) Деррида не только иллюстрирует топологическую динамику 'глубины' и 'поверхности', но и вводит понятие 'бездна' как допущение возможности полного их 'оборачивания'. Элиминируя границу между 'П.' и 'глубиной' и усматривая в данной процедуре деконструкции очередной акт ниспровержения онто-тео-телео-фалло-фоно-логоцентризма (см.), Деррида постулировал принципиальное равноправие всех направлений и связей мира. Аналогичным образом Делез настаивал на необходимости исключения из любой топологии мира - измерения 'дополнительного', измерения 'иерархического', измерения, производимого идеологией и порождающей репрессивный метаязык. Согласно Делезу, иерархическое, властное отношение как противостоящее множеству иных связей мира, всегда должно отрицательно оцениваться: будучи же 'вычтено' из неизбежной иерархии измерений, оно высвобождает чистую П. - 'пространство принципиально равноправных событий'. П. у Делеза - это место, где и располагаются события 'сами по себе', не имеющие внешнего измерения; это - пространство, лишенное глубины и высоты, содержащее измерение 'события', чистый поверхностный эффект которого совпадает с П. Согласно Делезу, '…бестелесные события играют на поверхности тел (вещей) подобно туману (или даже не туману, ибо туман - все-таки тело). Тела и их глубина существуют как смешение… Одно тело вытекает из другого как жидкость из вазы. Смешения тел целиком задают количественное и качественное положение вещей - красноту железа, зеленость дерева. Но то, что мы подразумеваем под глаголами 'расти'… 'краснеть'… 'резать', 'порезаться' и т.д. - нечто совсем другое. Это уже не положения вещей, не тела, перемешанные во внутренней глубине. Это бестелесные события на поверхности - результаты смешения тел. Дерево зеленеет… О характере любой философии свидетельствует, прежде всего, присущий ей особый способ расчленения сущего и понятия'. Анализируя алгоритмы и реальное философское значение парадоксов стоицизма, в существенной степени обусловивших генезис языковых игр, Делез подчеркивал, что событие соразмерно становлению, а становление соразмерно языку; парадокс же - это серия вопросительных предложений, которые, подчиняясь логике становления, продолжаются чередой последовательных добавлений и сокращений. Все, по Делезу, происходит на границе между вещами и предложениями. В парадоксе - непосредственное обнаруживается в языке. (Ср. у Хрисиппа-стоика: '…то, что ты говоришь, проходит через твой рот. Ты говоришь 'телега'. Стало быть, телега проходит через твой рот'.) Парадокс у Делеза - это освобождение глубины, выведение события на поверхность и развертывание языка вдоль этого предела. Юмор же - искусство самой поверхности, противопоставленное старой иронии - искусству 'глубины' и 'высоты'. Юмор, по мнению Делеза, лучше всего проявился в англо-американской литературе 'нонсенса'. Так, Кэрролл в сказках об Алисе (в интерпретации Делеза) исследует различия между событиями, вещами и 'положениями вещей' (осуществляя беспрестанный поиск разгадки тайны событий и тайны имманентного им неограниченного становления): под землей животные уступают первенство карточным фигурам, 'не обладающим толщиной'. 'Глубина', развернувшись, становится у Кэрролла 'шириной'. События же - подобно кристаллам - становятся и растут только от границ и на границах. Необходимо скользить на всем протяжении так, чтобы прежняя 'глубина' вообще исчезла и свелась к противоположному смыслу-направлению поверхности. Любая возможная наука, утверждает Делез, продвигается лишь вдоль занавеса, вдоль границы. Именно следуя последней, огибая поверхность, мы переходим от тел к бестелесному. (Ср. у М.Турнье: 'Странное, однако, предубеждение - оно слепо соотносит глубину с поверхностью, согласно чему 'поверхностное' - это не нечто 'больших размеров', а просто 'неглубокое', тогда как 'глубокое', напротив, обозначает нечто 'большой глубины', но не 'малой поверхности'. И, однако, такое чувство, как любовь, на мой взгляд, гораздо лучше измерять ее широтою, нежели глубиной'.) Такое понимание топологии мира, по версии Делеза, отнюдь не ограничивается понятийным постижением оснований бытия: как события не занимают поверхность, а лишь возникают на ней, так и поверхностная энергия не локализуется на поверхности, а лишь участвует в ее формировании и переформировании. Согласно Ж.Симондону (Индивид и физико- биологический генезис. Париж, 1964): 'Живое живет на пределе самого себя, на собственном пределе… Характерные для жизни полярности существуют на уровне мембраны… Все содержание внутреннего пространства находится в топологическом контакте с содержанием внешнего пространства на пределах живого; фактически в топологии не существует дистанции; вся масса живой материи, содержащаяся во внутреннем пространстве, активно наличествует во внешнем мире на пределе живого… Принадлежать внутреннему значит не только быть внутри, но и быть на внутренней стороне предела…'. Являя собой результат всевозрастающего усиления интереса философии к топологическим структурам бытия, а также выступая отражением процесса значимого увеличения числа понятий, характеризующих последние, понятие 'П.' легитимирует поворот в понимании иерархии существенных принципов видения мира, построения его моделей, а также принципов организации знания и познания. (В метафорической форме проблему 'плоскостности' применительно к массовым поведенческим стереотипам России обозначал еще Е.Н.Трубецкой: 'Равнинный, степной характер нашей страны наложил свою печать на нашу историю. В природе нашей равнины есть какая-то ненависть ко всему, что перерастает плоскость, ко всему, что слишком возвышается над окружающим. Эта ненависть составляет злой рок нашей жизни. Она периодически сравнивала с землей все то, что над нею вырастало'.) (См. также Поверхность.)
