Дверь распахнулась. Класс вскочил, гремя крышками столов. Пораженные мальчики во все глаза смотрели на государя, который покорно подошел под благословение их законоучителя, отца Василия Бажанова.
— Как вы, батюшка, позволяете воспитанникам лежать у вас в классе? — строго спросил император.
— Ваше величество,— ничуть не смутившись, отвечал священник,— я требую от них, чтобы они внимательно слушали уроки. И я очень доволен ими.
При всей гневливости Николай Павлович не был самодуром. Возражений он не любил, но, когда они оказывались разумны, выслушивал внимательно. После жалкого заискивания проштрафившихся семеновских офицеров мягкий отпор батюшки императору даже понравился, хотя виду он не показал. Повернулся и вышел.
— Если у вас и в этом классе нет порядка,— бросил через плечо директору,— то о
других и говорить нечего!
Однако зашел в актовый зал с большими портретами покойного государя Александра Павловича и своим собственным. От осмотра минералогической коллекции отказался. Вообще-то везде был порядок, чисто, воспитанники одеты аккуратно, учителя имеют вид благообразный... Чувство раздражения и гнева как-то пропало, и к выходу Николай Павлович направился в ином настроении. Boзлe той двери он вдруг остановился и, сделав знак свите остаться, вошел в класс.
— Продолжайте преподавание, батюшка! — приказал император и присел за первую парту, не обращая внимания на побледневшего мальчика, едва не свалившегося с другого конца скамьи. Чем-то заинтересовал его этот попик.
Отец Василий чуть дрогнувшим голосом продолжил рассказ о понятии христианской надежды, следуя филаретовскому катехизису. За дверью недоумевали директор и свита. Никогда ранее при посещении гимназий государь не оставался слушать урок. Государь пробыл в классе более четверти часа и вышел незадолго до звонка. Лицо его оставалось столь же величественно-невозмутимым, но простился он с директором много милостивее, чем здоровался.
Войдя во дворец, Николай Павлович поспешил на половину императрицы.
— Поздравляю, моя дорогая! — объявил он Александре Федоровне.— Я нашел детям законоучителя! Знающ, объясняет понятно, добр. Он мне сразу понравился!
Так сын сельского диакона иерей Василий Бажанов стал учителем царских детей.
Новый обер-прокурор Синода князь Петр Сергеевич Мещерский был человеком кротким и благочестивым. При нем в Синоде установился строгий порядок и благочинный дух. Внешняя обстановка не переменилась со времен князя Голицына: то же мрачновато-внушительное убранство присутственной комнаты, те же чиновники — два обер-секретаря, три столоначальника и четверо писцов. Князь Мещерский сохранял ровные отношения с архиереями — постоянными членами Синода.
Обыкновенно присутственными были три дня в неделю. Очередной секретарь докладывал дела (как правило, по пятьдесят дел) и старался уложиться в три
присутственных часа. Вопросы бывали редко, разве что дело касалось кого-нибудь из преосвященных. Секретарь же предлагал решение, кое и утверждалось собранием, если только на нем не присутствовал московский владыка, способный повернуть весь ход заседания.
Формально первое и решающее слово в Синоде принадлежало первоприсутствующему митрополиту петербургскому и новгородскому Серафиму, но известно было, что не меньший вес имело и мнение киевского митрополита Евгения, любителя русских древностей, рьяного борца с расколом и западным духом. С другой стороны, владыка Евгений по старости и немощам редко мог бывать в столице, чаще же бывал московский владыка. Мнение Филарета в Синоде было почти непререкаемым, но все, до ночного сторожа, знали, что владыку Филарета в Синоде лишь терпят ради его великой пользы для дел. Война Фотия и Шишкова против филаретовского катехизиса и толкований на книгу Ветхого Завета, трения из-за запрещенного Библейского общества, недовольство самого государя — все это любого иного давно бы превратило в отставного архиерея в глухом северном монастыре, но Филарет слишком выходил за рамки обыкновенного архиерея.
Важную роль в Синоде играл и духовник покойного государя отец Павел Криницкий, старик величавой внешности, по характеру самовластный, мстительный, капризный и горячий до бешенства. В холерный год он вдруг стал преследовать придворного протодиакона Ворского, который по незнанию и без всякого умысла взял себе в прислуги ту самую горничную, которая прежде жила у зятя императорского духовника. Уж чего опасался отец Павел, отчего горничная была отпущена или сама отказалась от места, синодские чиновники разузнать не смогли. Криницкий потребовал от протодиакона
немедленно сменить прислугу. Тот удивился и отказался, за что был лишен места и послан в Ярославль. Николай Павлович имел отличную память на лица, заметил отсутствие приметного протодиакона и распорядился вернуть его в Петербург ко двору. Гордый старик не хотел допустить его служить с собою, и только повеление государя заставило Криницкого переломить свое упрямство.
Голос нынешнего царского духовника протоиерея Музовского ценили в Синоде невысоко. Обер-священник Главного штаба и гвардии, он был весьма образован, приятнейший собеседник, при дворе признавали его как занимательного рассказчика, но по службе он был прост чрезмерно. Подчиненные лица распустились при нем донельзя и позволяли себе слишком многое. Нередко, когда Музовский играл в обществе в карты, стоявший за его спиною придворный протодиакон в
