А в России в 1847 году у наследника престола родился третий сын, великий князь Владимир. Дочь императора великая княгиня Мария Николаевна обживала (вместе с нелюбимым мужем) подаренный отцом Мариинский дворец. Другим украшением столицы должен был стать Новый Эрмитаж, предназначенный Николаем Павловичем специально для хранения произведений искусства. От графа Михаила Семеновича Воронцова пришло донесение о крупном успехе на Кавказе, там будто бы наступал решительный перелом в войне с Шамилем. Министр народного просвещения граф Сергей Семенович Уваров доложил об увеличении вдвое числа учащихся в гимназиях (из программы которых исключили на всякий случай статистику и логику).
В том же 1847 году в пензенскую гимназию поступили двоюродные братья, бойкий шалун и фантазер Коля Ишутин и тихоня, молчун Дима Каракозов. Дружбы между ними не было. Коля верховодил в уличной мальчишеской компании, а Дима предпочитал сидеть дома и рассказывать сестрам истории из Ветхого Завета, хотя его страшно тянуло на улицу.
В Нижнем Новгороде двенадцатилетний Коля Добролюбов, сын священника отца
Александра, будучи истово верующим мальчиком, неопустительно посещающим все церковные службы, готовился к поступлению в семинарию. Каждый день он читал по главе из Священного Писания, не решаясь признаться строгому отцу, как раздражает и угнетает его тяжелый церковно-славянский язык священной книги.
Выпускник саратовской семинарии Николай Чернышевский за год обучения в Петербургском университете растерял всю свою веру. Он смеялся над варварским языком молений к никому, презирал святош-обманщиков и почитал главной премудростью учение материалистов Бюхнера и Фейербаха, которое, в отличие от поверхностного семинарского образования, отвечало на главные вопросы жизни...
Пока эти юноши и мальчики далеки от центра русской жизни, но еще немного, и они сами объявят себя этим центром. Не подозревая о том, благодушное российское дворянство было занято своими заботами.
В Москве среди дворянской публики немалое внимание вызвал выход «Московского сборника», содержащего обсуждение вопросов политических. Но все же в тот год «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя действительно сильно занимали умы просвещенного общества. Новая книга известного уже писателя раздражала отказом от привычного легкого тона его сочинений, других подчеркнутою нравоучительностью — будто новый апостол выискался! — а иных и главными идеями, ощутимыми в сочинении, словно заимствованными у графа Уварова: православие, самодержавие, народность.
— Как вы хотите, чтобы в наше время, напыщенное народной спесью, не зазнался писатель, закуренный ладаном с головы до ног? — неторопливо рассуждал в гостиной Английского клуба Петр Яковлевич Чаадаев,— Мы нынче так довольны всем своим, домашним, так радуемся своим прошедшим, так величаемся своим будущим... Недостатки книги Гоголя принадлежат не ему, а тем, которые еще недавно превозносили его до безумия. И грустно мне, господа, когда я вижу всю эту злобу, вдруг хлынувшую на великого писателя за то только, что перестал нас тешить, а исповедуется перед нами и старается по силам своим сказать нам доброе и поучительное слово... И слово важное! Мы искони были люди смирные и умы смиренные, так воспитала нас Православная Церковь, единственная наставница наша. Горе нам, если изменим ее мудрому учению! Ему мы обязаны всеми лучшими народными свойствами, своим величием, всем тем, что отличает нас от прочих народов и творит судьбы наши...
Речи басманного затворника разносились по Москве и встречали разное отношение. Вчерашние московские любомудры давно разделились, образовав западническое течение, главой которого считался Грановский, и более многочисленное славянофильское с Хомяковым, братьями Киреевскими и Аксаковыми, Шевыревым, Погодиным и молодым Самариным. Для одних от чтения Гегеля и Фейербаха открылся путь в безверие и даже прямое богоборчество, для других — путь к Церкви, путь православного восстановления.
В один из хмурых ноябрьских дней в Успенском соборе Троицкой лавры заканчивалась литургия. В храме было сумрачно, большая часть свечей отгорела. Паломники из простых толпились на просфорами, обходили иконы и прикладывались к ним, а только что причастившиеся с умиленными и просветленными лицами толпились за решеткой перед амвоном. По другую сторону решетки стояло дворянство и купечество. Отец наместник вышел из царских врат, дабы осенить крестным знамением молящихся, как вдруг что-то кольнуло сердце, и он увидел — увидел не глазами, а внутренним зрением —проблеск ослепительно ясного спета. И он не удивился пришедшей догадке: Аня здесь.
Отец Антоний знал, что она давно вышла замуж за достойнейшего человека — графа Александра Петровича Толстого, генерал-лейтенанта в отставке, оставившего государственную службу по убеждениям, человека в высшей степени порядочного, которого даже фрейлина государыни, известная насмешница Александра
Смирнова-Россет, называла «примерным христианином». Гоголь в разговоре упомянул, что граф давал ему кров во Франкфурте и Париже, приглашает и в Москве поселиться у себя. Князь Сергей Михайлович Голицын рассказывал о щедрости графа в делах милосердия... Но ведь так и должно было быть! Его Аня не могла выбрать иного!..
Служащий иеромонах произнес отпуст, и начался молебен в память святого благоверного великого князя Александра Невского. Отец Антоний не поднимал глаз, но знал, что они — граф и Аня — остались. Вот в последний раз пропел монашеский хор «Величаем тя, святый благоверный княже Александре...» Наместник прошел в алтарь, за ним все сослужащие иеромонахи и иеродиаконы.
— Подашь мне просфору,— велел отец Антоний алтарнику и с напрестольным крестом вышел на амвон. Первым подошел к кресту граф Протасов, будто переселившийся в Москву, за ним какой-то седоусый небольшого роста генерал с женою и дочками...
Граф Толстой посещал лавру почти каждый год, но в одиночку. Отец
