Больнее всего обиды от близких, от тех, кого любишь, кому доверяешь. В немецком городке Зальцбрунне смертельно больной Виссарион Белинский (посланный лечиться на деньги, собранные по подписке среди друзей) пишет резкое письмо Гоголю с позиций крайнего западничества. «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что Вы делаете?.. Что Вы подобное учение опираете на Православную Церковь — это я еще понимаю, она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более Православною Церковью?.. Смысл учения Христова открыт философским движением прошлого века. И вот почему какой-нибудь Вольтер... конечно, больше сын Христа, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете? А ведь
все это теперь вовсе не новость для всякаго гимназиста... По-Вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх Божий. А русский человек произносит имя Божие, почесывая себе задницу... Приглядитесь повнимательнее, и вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ...»
Письмо было длинно, запальчиво и совершенно не касалось главного для Гоголя. О содержании письма слухи пошли разные между членами двух кружков в Москве и Петербурге. Слухи были подхвачены теми, в чьи обязанности входило слышать все, и сообщены по инстанции. Граф Алексей Орлов, сменивший графа Бенкендорфа на посту главы III Отделения, счел уместным упомянуть о сем в высочайшем докладе, опасаясь, как бы его не опередил министр внутренних дел. Если бы смогли достать письмо, неистового критика ждала бы Петропавловская крепость, но пока отдали указание, пока спустили по инстанции, пока исполнители старались, Белинский скончался от злой чахотки.
Владыка Филарет конечно же и не подозревал о переписке писателя и критика, однако он чутко ощущал то умонастроение в обществе, которое материализовалось в зальцбруннском письме. Он всячески сторонился политики, но политика все более сильно и глубоко влияла на умы и души людей. Россия стояла на пороге больших перемен. Перед властью и обществом намечался выбор между имперским направлением развития и национально-православным. Первое представлялось очевидно выгодным и ясным, второе — слишком новым и неопределенным. Общество в рамках дозволенного спорило, власть же склонилась на первый путь. Не рассудком, а духовным взором Филарет прозревал будущее и, к своей печали, видел там не укрепление нынешнего благополучия церконного и государственного, а распад этих коренных начал...
Между тем события следующего года, казалось, подтвердили правильность царского выбора. В 1848 году всю Европу захватили революции, от криков толпы троны шатались, как картонные, и лишь Российская империя стояла твердо и незыблемо. Николай Павлович самодовольно уверился в своей миссии спасителя Европы, наконец сравнявшись в потаенном соперничестве с братом Александром. Повелением императора был ограничен ввоз любой западной литературы, выезд русских подданных за границу затруднен, а секретный комитет, обсуждавший условия освобождения помещичьих крестьян, распущен. Он не сознавал, что лишь оттягивает судьбу своих европейских венценосных собратьев,— но кто может предвидеть будущее?
В тихой на вид, но подспудно бурлящей страстями Москве святитель Филарет совершал свое служение, с церковного амвона обращая к людям слово веры, выстраданное и закаленное в молитвенном искусе и бдении:
— Поставь мысль о Боге и Христе душою твоей жизни, движущею силою твоих нравственных действий, и твоя жизнь и дела будут сами собою возвещать добродетели Призвавшего тебя лучше богословских речей и рассуждений,— говорил владыка в проповеди в день памяти преподобного Сергия.— Тщися жить духовно, а не плотски, и твоя жизнь будет возвещать добродетели Отца духов. Милосердуй, благотвори даже и врагам... Будь безропотно предан Богу в несчастии, в скорби, и ты будешь проповедником Божия Провидения. Храни безгневие, кротость, смирение... Так живя и по таким побуждениям действуя, ты пребудешь достойным Призвавшего тебя в чудный свой свет...
Глава 3
ЛЮБИМЕЦ МИТРОПОЛИТА
В августе 1848 года исполнилось двадцать лет, как шагнул в ворота Троице-Сергиевой
лавры Александр Горский. Вошел шестнадцатилетним юношей, ныне в ученом звании профессора служил в духовной академии, читал курсы церковной истории и уже шесть лет нес обязанности библиотекаря академии. Студенты его любили за глубокие и доходчивые лекции. Преподаватели уважали за ученость, но и посмеивались подчас над скрупулезной старательностью, с которой Александр Васильевич готовился к своим лекциям, над его истинно монашеской отрешенностью от всего мирского, притом что сана монашеского не принимал. Кельей его давно стала библиотека, в которой проводил он все свободное время. Послушанием его стало описание рукописей московской Синодальной библиотеки, труд кропотливый, многолетний и неблагодарный в глазах современников.
На престольный праздник Успения в лавру приехал владыка Филарет. В тот день служба бывала особенной. Все любовались новым облачением владыки, василькового цвета с серебряным шитьем. Правый хор с глубоким чувством негромко и трогательно пел праздничный тропарь: «..Мати сущи Живота, и молитвами Твоими избавляеши от смерти души наша». Александр Васильевич, стоя среди преподавателей, воспарил и просветился духом, на сердце стало легко, ушло саднящее воспоминание о насмешливой ухмылке одной профессорской жены...
При всей видимой отрешенности от житейского мира Горский был крайне чувствителен, до мнительности, к людскому мнению о себе. Более всего он желал бы, чтобы его не замечали, о нем не вспоминали и не говорили, однако всякое доброе слово и доброе дело, обращенные к нему, глубоко запечатлевались в его сердце, равно как и пренебрежение или несправедливость ранили сильно и помнились долго. Он не винил людей, ибо конечно же заслуживал осуждения по
