своей странности и греховности... Только в храме Божием он разом освобождался от гнетущего подчас груза житейской суеты. Его бы воля — и не уходил бы, да вот родители упорно не давали согласия на пострижение в монашество.
После долгой службы и молебна (для Горского они пролетели в один миг), когда преподаватели академии вслед за монашествующими подходили к кресту и Александр Васильевич коснулся губами холодного металла, вдруг услышал тихие слова митрополита:
— Зайди ко мне!
Что это значило? Горский отошел, недоумевая.
Всего-то двадцать лет назад, хотя для него давным-давно, весною 1828 года, в костромской семинарии проходила ревизия. Приехавший из Московской духовной академии иеромонах Афанасий сразу обратил внимание на блестящие ответы Александра Горского, сына костромского кафедрального протоиерея. Опасаясь, как бы талантливого юношу не перехватила петербургская академия, отец Афанасий советовал направить его к Троице, обещая сразу определить в состав VIII курса, минуя богословский класс.
Протоиерей Василий Горский колебался недолго и отправил сына к Троице с письмом к земляку-костромичу Федору Александровичу Голубинскому, профессору академии, прося его покровительства для сынка. Воспитанный в тихой монастырской Костроме, Александр был тогда горд и взволнован решительным поворотом судьбы. Печалился он лишь от расставания с друзьями, особенно с Димой Вознесенским, но в лавре скоро нашел новых товарищей: юного графа Михаила Толстого, Ивана Смирнова, курсом старше, и иеромонаха Филарета Гумилевского, незаметно превратившегося из преподавателя в друга и наперсника. С графом они рядом сидели за партой, а после лекций сверяли записи лекций. Со Смирновым можно было поделиться мыслями и переживаниями. С отцом Филаретом, исполнявшим обязанности помошника библиотекаря и также охваченным страстью к истории, часами обсуждали темные места в церковных летописях. Добрейший Федор Александрович помогал советами, в его семье Александр чувствовал себя как родной.
Всем казалось, что тихому костромичу предстоит обычная карьера ученого монаха,
венцом которой послужит архиерейская панагия. Но не так проста душа человеческая. «Душа, как воздух, вечно в движении, как море, вечно зыблется,— записал в дневнике двадцатилетний Горский,— каждые сутки — свой прилив и отлив чувствований».
Граф Михаил иногда приглашал его на вакации в дом родителей. Горский познакомился с сестрами своего друга, небесными созданиями ослепительной красоты и... мечта о любви поселилась в его сердце. Он и сознавал абсолютную невозможность ответного чувства одной из юных графинь (ибо полюбил он всех трех, не в силах выделить одну), и не в силах был расстаться с пленительной мечтой...
Томило и одиночество. Граф, поступив в Московский университет, переехал в Москву, Смирнов закончил курс и покинул лавру, а суховатому отцу Филарету Горский не решался изливать сердечные переживания. «Скучно одному,— записал он в дневнике,— Хотелось бы иметь поближе человека, который бы мог наполнить пустоту души».
Сергею Докучаеву, собравшемуся жениться, решился открыть Горский свои представления о человеческом счастии, о жизни семейной, но получил в ответ совет дружеский и практический:
— Друг мой, я тебя слушал и забывал минутами, где я, на земле или на небе. Советы, которые ты предлагаешь в выборе подруги, неземные! По крайней мере, на земле осуществлены они быть не могут. По твоему описанию, подруга должна быть ангелом, жизнь с нею — ангельским удовольствием, но, друг мой, мы люди, обтянутые плотью... Скажи мне, где живет такая подруга или еще вполовину того, как ты описываешь,— я сейчас же иду, бегу, лечу к ней!..
Горский смущенно улыбнулся. Конечно, Сергей прав, а сам он наивен... но сердце говорило иное.
— Будь проще, Александр! — хлопнул его по плечу Докучаев.— Бери благословение и кати в Москву! Двадцать два года — самые лета для женитьбы. Подыщешь себе ту, которую Промысел назначил тебе. Нашел же я... Вдвоем и муку сносить легче будет... Что ж, решаешься? Поедешь?
Горский улыбнулся и покорно кивнул, зная, что так не поедет никогда. Ему нужна была точно жена-ангел, а коли нет — так и вовсе жены не надобно. Можно жить и одному.
И потекли годы, наполненные учеными занятиями и лекциями, разборкой рукописей в московском Кремле и церковными службами. Он составил новый курс библейской и общей церковной истории, но основное время тратил на занятия русской стариной. Работал дни и ночи, так что рука немела, голова гудела, веки сами смыкались. Уставал настолько, что не имел времени не то чтобы навестить родных, но даже написать в Кострому несколько строк. В день ангела записал в дневнике: «Я один был сегодня у себя в гостях и вместо празднования занимался составлением перваго урока для курса на завтрашний день». Однако работы не убывало, и «всенощное бдение в честь истины» не помогало.
Правду говоря, студенты не только любили Горского, но и беззастенчиво черпали из сокровищницы его познаний. Впрочем, он сам спешил всякому на помощь. С профессорской кафедры, в библиотеке, частенько и дома за чашкой чаю он учил, то рисуя яркие характеристики отцов и учителей церкви, то показывая особенности рукописей, то сравнивая и анализируя всю литературу на русском и европейских языках по какой-либо теме. Известно было, что ему постоянно урезывали запросы на покупку книг для библиотеки, и он тратил свои деньги, только бы не упустить полезную книгу.
