Антоний видел Аню лишь однажды, случайно, лет десять назад, когда принимал вместе с владыкой государя Николая Павловича, а она с мужем была в свите. Тогда будто пустота некая возникла внутри, тяжелая пустота, вызвавшая прилив тоски и уныния. К пятидесяти с лишним годам, казалось, должны были перегореть все житейские страсти, однако мысль об Ане — по-другому не мог назвать ее — волновала сердце. Он давно отказался от всего мирского, без него умерла мать и выходили замуж сестры, у него не было своего имущества, кроме нескольких десятков книг, но оказалось, что в потаенном уголке сердца живет чувство к Ане, беспокойство, нежность, забота о дорогой сестре...
Сильно постаревшая Новосильцева, поддерживаемая под руку какой-то дальней родственницей, попросила благословения.
— Бог благословит,— привычно ответил он, умиляясь этой рабе Христовой, чувствуя приближение Ани и невольно напрягаясь.
Волна радости вдруг охватила его. То была светлая радость умиротворения и умиления перед Промыслом Божиим, воля Которого вела лишь ко благу. «Слава Тебе, Господи! — мысленно произнес он.— Сохрани и помилуй рабу Твою Анну!» Он вдруг не головным умом, а умом сердца понял истину: хорошо — забыть человека в Боге, потому что помнит его Бог.
Он и видел и не видел ее, не сознавая, насколько переменилась, не обращая внимания на худобу и выступившую желтизну на лице, не замечая потухшего блеска прекрасных темных глаз,— она была рядом, она несла в себе тихую радость и свет,— и эти радость и свет он ощущал сердцем.
Подошедший следом граф поднял к нему строгое лицо.
Наместник протянул ему крест и со сдержанной улыбкою произнес:
— Позвольте поздравить вас, ваше сиятельство, с именинами и преподнести наш подарок.
Не глядя протянул руку, подскочивший алтарник подал на подносе большую лаврскую просфору с вынутой частицей. Отец Антоний хотел быть любезным, готов был открыть свое сердце, но всякий раз при встречах и беседах чувствовал ответную прохладу.
Граф вежливо благодарил и после благословения уколол руку наместника прикосновением пышных седеющих усов.
По своему сдержанному и скрытному характеру граф Александр Петрович не позволял себе показать неудовлетворенность лаврским укладом жизни, тем более что с формальной стороны всё было в образцовом порядке. Он отдавал предпочтение иному направлению монашества, заявленному преподобным Нилом Сорским и олицетворявшемуся покойным владыкой Иннокентием пензенским, сосредоточенному на внутреннем делании, хотя бы и в ущерб внешней форме. В лавре утвердилась нарядная и богатая красота, но соответствовал ли ей внутренний иноческий уклад?.. А попросту граф был предубежден против наместника, о честолюбии которого много слышал в Петербурге... да и признание
Анны перед их свадьбою о наивном, детском романе со сводным братом засело занозой в сердце. Былые отношения княжны Анны и незаконного княжеского сына Медведева, о которых ходили неясные слухи по петербургским гостиным, волновали его. То была не ревность, о нет! Граф считал себя вполне свободным от этой смешной страсти, но он искренне любил свою жену и страдал от некоего пятна на ее чести, что накладывало тень и на род Толстых.
Граф Толстой не подозревал об удивительном сходстве натур — своей и бывшего княжеского лекаренка (жена не осмелилась открыть ему этого), хотя оба одинаково ревностно относились к делу веры и следовали — каждый по-своему — истинно монашескому, аскетическому образу жизни (граф жил с красавицей женою по-братски). По долгу воспитанного человека Александр Петрович мирился с существованием архимандрита Антония, не догадываясь, что им вскоре придется встретиться в решении трудных вопросов.
Отец Ивана Киреевского был в юности масоном, и даже крестным маленького Вани оказался известный Лопухин. Неудивительно, что в юности Киреевский, оставаясь христианином, был совершенно равнодушен к православию, в отличие от младшего
брата Петра. Но неисповедимы пути Господни. Женившись по любви, он постепенно от милой жены Наташи слышал поучения святых отцов, с удивлением узнавая истины, которые ранее почитал плодом ума западных новейших философов. Наташа поведала ему о своем духовном общении с преподобным Серафимом Саровским, отвезла в Новоспасский монастырь к своему духовному отцу старцу Филарету и в Троицу к отцу Антонию. Он-то и посоветовал Киреевскому обратиться за разрешением мучивших вопросов к старцам Оптиной пустыни. В 1847 году из Оптиной Иван Васильевич вернулся будто иным человеком. После бесед со старцами Моисеем и Макарием новым светом осветилась вся жизнь, и смысл ее, и цель ее.
Книга Гоголя была воспринята Киреевским как творение, созданное вне церкви. В дружной семье Аксаковых указывали на очевидное западное влияние (источником которого считали Виельгорского и Смирнову-Россет, близких к католическим кругам), с сокрушением признавая: Николай Васильевич впал в морализаторство. В книге, при всех благих побуждениях гениального автора, больше абстрактной морали, чем действительной веры и церковности.
Книгу Гоголя не признали архиепископ Григорий Постников, епископ Иннокентий Борисов и сам духовный отец Гоголя отец Матвей Константиновский. Архимандрит Игнатий Брянчанинов в письме к близкому человеку писал, что «книга Гоголя издает из себя свет и тьму. Религиозные его понятия неопределенны, движутся по направлению сердечнаго вдохновения неяснаго, безотчетливаго, душевнаго, а не духовнаго. Он писатель, а в писателе непременно от избытка сердца уста глаголят... если же человек руководствуется не Истиною, а своим вдохновением, он будет издавать для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый...».
