Иногда, например, нам кажется, что мы победили корыстолюбие или сластолюбия, совершив подвиг благотворения или воздержании, но в то же самое время, входя в глубину сердца, усматриваем, что мы там побеждены тщеславием или гордостию; и там, где думали стоять под защитою совести, сверх опасения, уязвляемся ея палящими стрелами... Кто хотя однажды побежден грехом, тот уже раб греха.
...Итак, единая для нас надежда мира с Богом есть милость Бога мира, по которой Он не только не хощет мстить нам за греховную против Него вражду, но и хощет нас освободить от порабощающих нас сею враждою врагов Его и наших... как скоро мы признаем собственное недостоинство и утверждаем надежду нашу в Его милосердии... С нашей стороны вера, молитва и смирение открывают в нас так горнему источнику благодати...
Собор был набит битком, так что барыни в нарядных платьях не могли даже помахать платочком от духоты. Но и эти барыни, и их мужья, и масса собравшегося духовенства, и простонародье из московских жителей, затаив дыхание, жадно внимали проповеди Филарета. Известно было об его учености и строгости, но от первого слова ожидали чего-то особенного, самого важного и самого главного — и с умилением и радостию чувствовали, что получили желаемое.
В первые дни все особенно трогало сердце Дроздова, и при всей своей сдержанности он частенько не мог сдержать слез. «Когда я в первый раз вошел в комнаты митрополита в Лавре преподобного Сергия,— писал он Евгению Казанцеву,— у меня покатились слезы, горькия и сладкия. За 12 лет пред ним я входил сюда с трепетом, как один из малых подчиненных митрополита Платона. Мог ли я вообразить, что сам буду на его месте?»
Вслед за Евангелием из печати вышла Псалтирь, переведенная под контролем Дроздова, и он с радостью узнал 21 августа об одобрении работы государем. Осенью из духовной цензуры пришло разрешение на издание собрания всех его проповедей.
В сентябре он получил известие о скоропостижной кончине владыки Феофилакта, так жадно спешившего жить... Но стоило ли искать мятежных бурь? В письме к товарищу по троицкой семинарии архимандриту Гавриилу Розанову Филарет писал: «...не искушайте меня никакими предсказаниями. Долго ли между бурь? Надобно спешить к пристани».
Вопреки его надеждам Москва не стала тихой пристанью.
В августе 1822 года архимандрит Фотий был назначен настоятелем первоклассного Юрьевского монастыря и приехал в Москву за сбором средств на его восстановление. Жил он во дворце графини Анны за Калужской заставой прямо по-царски. Ездил по городу каждый день, обозревая церкви, монастыри, Кремль. Спустя неделю соизволил появиться у владыки Филарета, где держал себя сухо и несколько начальственно. Свидание было недолгим, а вечером в кружке графини Анны Фотий рассуждал, что нашел в Москве «совершенное оскудение подвижников».
— Двух только и открыл ревнителей веры: один — отец Михаил, священник Ризположенской церкви, другой — отставной чиновник Смирнов, у коего открылись глаза на службу его в столице. Книга его с обличением зловерия полезна. Ты, сестра,— повернулся он к графине,— дай ему на издание сколько можешь... А ересеначальников у вас много, ох, много!
Екатерина Сергеевна Герард молча слушала отца архимандрита, но ее коробил высокомерный, поучающий тон Фотия. Владыка Филарет при всей своей славе и то более смиренен. Как ни любила Екатерина Сергеевна свою сестру Софью и графиню Анну, а не могла разделить их восхищение Фотием. Она смолчала, но полагала полной дуростью уничтожение графиней Анной в ее дворце многих скульптур и картин, сочтенных Фотием «греховными», служащими лишь «похоти очес».
Обсуждали недавнее посещение государем Валаамского монастыря, где победитель Наполеона смиренно преклонял голову перед простыми монахами, а от одного принял и съел репку. Дамы смахивали с глаз слезинки, выступившие от умиления, но Спасский перевел разговор в тон обличительный:
— Запретил государь все тайные общества, беспокоясь о благомыслии народа своего, но все ли следуют сему примеру? Не о Божиих делах помышляют многие вельможи-богоотступники, а об одном нечестии! — горячо говорил отец Фотий.— На них глядя, туда же и простой народ!.. Купцы у вас стали в театры ходить, и театр — бесовское служение, работа мамоне, мурование плоти... Сии языческих мерзких служб останки, капища сатаны, воды прелести диавольския и училища нечестия, сеть князя тьмы, зеленый сад насмешливый...
— Простите, отец архимандрит,— воспользовался заминкой старый екатерининский вельможа князь Юрий Владимирович Долгорукий, Что вы разумеете под «садом насмешливым»?
- И пение, и комедии, и трагедии, и всякого рода представлении и явления, серьёзно отвечал тот.—Сие все суть виды единой мерзости!
Лакей начал разносить чашки с чаем и тарелочки с бисквитами. Воспользовавшись этим, князь наклонился к сидевшей рядом Герард:
- А ведь он искренен! И прав —отчасти!
- Il voit le diable ou n'existe pas.. / Ему мерещится чёрт там, где его нет/.—так же понизив голос, ответила Екатерина Сергеевна.
Фотий остался посещением первопрестольной недоволен. Правда, денег он набрал благодаря графине более тридцати тысяч, да еще духовная дочь просила принять в дар митру ценою в сто тысяч, однако же в обществе встретил явное нерасположение. Он надеялся на почетные и торжественные встречи, на приглашения для совместного богослужения, а холодная вежливость владыки Филарета его обидела.
Московскому архипастырю конечно же сообщили о раздающейся в его адрес
