критике попа Михаила и сочинителя Смирнова, Коих поддерживает графиня Орлова. Ожидали громкого негодования и запретов, но владыка велел оставить сие дело без последствий.
Неспешно входил владыка Филарет в дела обширной епархии, вникая в сущие мелочи. По его настоянию в духовных школах к проповеданию стали привлекать способных
учащихся. Он дозволил заменять толкование Священного Писания чтениями творений святых отцов в переводе на вразумительное русское наречие.
Благотворительность оставалась для него одним из важнейших дел, и в нем он нашел для себя немалую опору в московской аристократии. Князь Сергей Михайлович Голицын, граф Потемкин, Дмитрий Горихвостов, княгиня Волконская с готовностью отзывались на его приглашение помочь бедным сельским храмам или в выкупе православных из турецкого плена. Круг его знакомств сложился меньший, нежели в Петербурге, но отношения оказались теснее, доверительнее.
Петербург, однако, не оставлял его своим вниманием. Князь Александр Николаевич прислал ему короб отборных ревельских килек и письмо, в котором замечал: «...Вы говорите, что в Петербурге без вас и на пылинку пустоты не осталось, но я Вас могу уверить самым сильным доказательством в противном: по приезде Государя сюда мы имели разговор об одном деле, и Его Величество у меня спросил, надолго ли Ваше отсутствие будет из Петербурга, и когда я сказал, что два года, то Государь сказал: куда долго!»
По желанию императора архиепископ московский был вызван Синодом в Петербург для участия в решении насущных церковных дел. Сложилось так, что большую часть года ему приходилось проводить в невской столице, а со своею паствою — часть осени и зиму.
В августе 1822 года митрополит Серафим встретил его с ласковой настороженностью. Дроздов считался всеми человеком Голицына, и сколько ни наслышан был владыка Серафим о независимости и самостоятельности Филарета, все же предпочел держать его на расстоянии. С князем отношения у Серафима сразу не сложились. Владыка привык уже в епархии к определенной самостоятельности, теперь же он чувствовал себя одним из многих чиновников министра духовных дел, передающего ему указания даже не лично, а через директора духовного департамента, вольнодумца и масона Александра Тургенева.
Деятельность Библейского общества также все более казалась митрополиту сомнительной. Князь, в свою очередь, выказал пренебрежение к Синоду и его главе. Все в Петербурге знали об их открытой неприязни. Тем не менее старик митрополит не спешил открыто встать на сторону противников князя. Удерживали его приобретенная с годами осторожность, а также — недоверие к людям типа отца Фотия и генерала Аракчеева. Первый был дремуч и своем незнании, второй — вовсе равнодушен к делам веры. Решительный и твердый характером Филарет неизбежно принудил бы его более ясно определить свою позицию... Так следовало удержать Филарета подалее от Синода.
Московский архиепископ встречен был холодно. Без долгих объяснений ему поручили выполнение высочайшего повеления: составление православного катехизиса, как начального учебника Закона Божия для духовных, светских и военных учебных заведший. Дроздову оставалось лишь поблагодарить за доверие.
Признаться, такой работе он был рад. Это было настоящее дело, действительно полезное для укрепления православной веры. И но характеру, и по склонностям своим он был готов именно к такому труду, многосложному и неспешному, предпочитая ровное горение свечи мгновенной вспышке молнии.
В середине августа князь Александр Николаевич пригласил на новоселие. Комиссии духовных училищ предложено было покинуть Михайловский замок, и для нее на Невском проспекте за двести восемьдесят тысяч рублей был нанят дом умершего портного Иоганна Фохта. Там же поселился обер-прокурор Святейшего Синода князь Мещерский. Впрочем, гостей встречал и всем распоряжался Голицын.
Филарет пологал, что приглашенных будет немного, но, вопреки его ожиданию, у подъезда выстроилось более десятка карет и наемных экипажей. Войдя в гудящую разговорами гостиную, московский архиепископ раскланялся со знакомыми и не успел
присесть, как его захватил Лабзин, заговоривший, по своему обыкновению насмешливо:
- Слышали, ваше высокопреосвященство, о последней новости? Государь перед отъездом на конгресс в Верону изволил запретить все тайные общества. Славно, славно. У нас в Академии художеств подписки собирали. Что ж, я дал, только вот —что тут хорошего? Сегодня запретили ложи, а завтра — новый указ всем вступить в ложи. И вступят!
Лабзин коротко засмеялся. Филарет знал его словоохотливость, но особенное напряжение в голосе Александра Федоровича удивило. Вдруг догадался: положение его пошатнулось. Его сторонится.
— Ложи вреда не делали,— продолжал Лабзин,— а тайные общества и без лож есть. Вот у Родиона Кошелева,— повысил он голос,— собираются тайные съезды, и князь туда ездит. Кто их знает, что они там делают.
Проходящий мимо Кошелев лишь улыбнулся любезно. Вечер считался домашним, и потому гости были попросту, без мундиров, в черных и синих фраках, и все же один выделялся скромностью наряда — одетый в потертый коричневый сюртук князь Сергей Александрович Шихматов, как знал Филарет, подавший прошение о пострижении в монахи.
Подоспевшая хозяйка избавила владыку от Лабзина, и он вступил в разговор с графиней Татьяной Борисовной Потемкиной, рассчитывая перехватить князя Голицына для совета по важному вопросу. Князь с молодым дипломатом Александром Стурдзой стояли в углу у окна, и Стурдза о чем-то горячо говорил. Странно. Горячность, как и любое открытое проявление чувств, в высшем свете
