– Я знаю, сестра. Если разрешите, я хотела бы поговорить с доктором наедине.
Сестра обиженно поджала губы и, не говоря ни слова, удалилась, высоко подняв голову, которую венчала ослепительно белая шапочка.
Доктор нахмурился и беспомощно развел руками.
– Думаю, вы понимаете, что я хочу вам сказать.
– Да, – обреченно кивнула Дели. – Моя дочь слабоумная. И на всю жизнь останется такой. Она всегда будет уродиной, и чем старше, тем хуже. Я только хочу знать, почему. Мой первый ребенок родился мертвым, но он был удивительно красив, чудесно сложен. А этой… этой позволено жить. Почему?
Доктор пожал плечами.
– Кто знает почему? Никакой закономерности тут нет. Мы даже клинических причин не знаем. На первый взгляд, и причин-то никаких нет, считается, что это может быть вызвано осложнениями беременности – нарушением функций щитовидной железы матери, эмоциональным стрессом, туберкулезом, но точно мы и сами не знаем. Известно только, что чем старше мать, тем больше вероятность такого случая. Вам сколько – тридцать четыре?
– Почти тридцать пять. Но я знаю похожий случай. На реке живет женщина с таким ребенком. Она его родила совсем еще девочкой.
– У вашей девочки, похоже, кретинизм. Явная патология в железах. Но проявится это не раньше, чем через полгода. Иногда это вылечивается. Но здесь – типичный случай. Обезьяньи складки на лице, крючковатый палец, неправильная форма черепа и ног – боюсь, медицина тут бессильна.
– Бессильна! – повторила Дели и тут же мысленно возразила: «Не может быть, чтобы ничего нельзя сделать».
37
Дели лежала в каюте на койке и смотрела, как на потолке пляшут солнечные блики. Прыг-скок, будто скачет ребенок, девочка – веселая, полная жизни…
Она застонала и уткнулась лицом в подушку. Возле нее в маленькой кроватке, тихо шевеля ручонками, лежал младенец. Может, он тоже видит яркие пятна, бегающие по потолку?
Она в отчаянии стиснула руками подушку. Почему, почему так немилостива, бессмысленно жестока судьба? Ее первый ребенок умер, не сделав ни единого вдоха. А эта – ненужная, непрошенная, дышит, смотрит, растет… До конца своей жизни она обречена видеть перед собой уродину. Бедная миссис Слоуп. Теперь Дели хорошо понимает ее. И у дочери «не все дома», и внук такой же, как ее новорожденная.
Дели оторвала голову от подушки, и заглянула в кроватку. Лицо ее стало непроницаемым, словно на него надели маску. Она поднялась и вышла на палубу, где Брентон возился с силками.
– Брентон, ты не съездишь утром на ферму к миссис Мелвилл? Пусть она оставит у себя детей еще на несколько дней, ладно? Мы договорились, что завтра заберем их, но, я думаю, она не будет против.
– Ладно, с чего это ты вдруг?
– Просто… просто я еще не очень хорошо себя чувствую. И ребенок тоже…
– По-моему, она в порядке, живенькая. Хотя, конечно, красавицей ее не назовешь. Не в папу.
– Так ты съездишь?
– Я же сказал: съезжу.
Утром он поймал крупного кролика, и Дели потушила его к обеду под белым соусом.
– Из тебя скоро классная стряпуха получится, – проговорил Брентон, жадно вгрызаясь во второй кусок кролика. – А сама-то что не ешь? Случилось чего?
– Я же сказала, плохо себя чувствую. И потом я ни на минуту не забываю, – она запнулась и, разозлившись, выкрикнула: – Что ты все выспрашиваешь? Прекрати.
Брентон удивленно посмотрел на жену и положил вилку на стол.
– Ты и впрямь не в себе. Конечно, иди полежи, если хочешь. Я закончу с силками и сам все здесь помою.
– Ладно, помой. А я пойду… немного погуляю, чтобы лучше спать.
– Смотри, на змею наступишь.
– А я лодку возьму, по лагуне покатаюсь.
Она сама спустилась вниз и влезла в лодку – ту самую, в которой Брентон катал ее в ту памятную ночь много лет назад; здесь он впервые поцеловал ее, когда они, никого не замечая вокруг, медленно плыли по реке. Как непрочны человеческие отношения, как легко и неизбежно рвутся нити, связывающие людей.
Теперь она по-иному воспринимала смерть Адама. Для нее он навсегда остался молодым, красивым, влюбленным. Жизнь не огрубит его черты, не сделает равнодушным.
Дели взяла весла и направила лодку в конец лагуны. Грести в илистой жиже было совсем не так приятно, как в бегущем потоке воды. Дели любила плыть вверх по течению. Выплыв на середину реки, она убирала весла и лодка, подхваченная течением, медленно начинала скользить назад. В такие минуты будто сам становишься частью непрерывного потока.
Дели перестала грести, и лодка остановилась, слегка покачиваясь на легком ветру.
Квакали лягушки, с поднятых весел мерно капала вода. Время вдруг остановило свой бег, замерло вместе с Дели, застывшей в лодке над недвижной водой.
Но память, усыпленная на миг, внезапно, словно очнувшись, вернула ее к прежним мыслям.
Она сбежала от дочери, но жизнь не остановилась. И ее младенец в эти минуты продолжает дышать и
