короткие тяжелые всхлипы и ужасное бульканье в легких, как будто она захлебывалась в собственной мокроте.
– Минуточку! – Рибурн встал, порылся в ящике своей конторки, которая располагалась под лестницей, ведущей в главный дом, и вернулся с термометром – огромной стеклянной трубой. И прежде чем она успела возразить, термометр оказался у нее во рту, а он крепко ухватил ее левое запястье и двумя пальцами нащупал пульс, глядя при этом на серебряные часы, висевшие на цепочке.
Минуя взглядом большой термометр, Дели скосила глаза и увидела его пальцы – мягкие, с хорошо ухоженными ногтями. Она сидела тихо, совершено ошеломленная, и чувствовала, что от волнения ее пульс забился еще сильнее. Рибурн сосредоточенно считал удары.
– М-да… – Он вынул термометр у нее изо рта, посмотрел на него и встряхнул. Его губы двигались, производя подсчет, потом он что-то пометил на бумажке.
– Как я и думал, температура довольно высокая: 39 по Цельсию, 102 по Фаренгейту. Почему вы не в постели?
Его манеры были столь нарочито профессиональны, что Дели не удержалась от смеха.
– И с каких это пор вы стали представителем медицинской профессии? Вы обращаетесь с больным, как врач, но меня вам не провести. Вы сразу себя выдали. Видите ли, мой отец был врачом, и я знаю: настоящий доктор ни за что не скажет пациенту его температуру. «Таинственность – основное в нашей профессии, – говорил бывало отец, – все равно как колдовство у африканских шаманов.»
Рибурн улыбнулся, но тут же посерьезнел вновь.
– Однако же я разбираюсь в медицине достаточно, чтобы сказать, что с вашей температурой и вашим пульсом нельзя находиться на сегодняшнем ветру. Солнце обманчиво, на воде при юго-западном ветре оно не греет. Вам следует немедленно лечь в постель.
– Но…
– Пожалуйста, миссис Эдвардс! Видите ли, я чувствую ответственность за вас.
– Для этого нет никаких причин, – слабо запротестовала Дели, ощущая в то же время, как это чудесно, когда мужчина снова распоряжается ею, заботится о ней, решает за нее. Несмотря на ее теории о равенстве полов, она была женщиной до мозга костей.
– Где практиковал ваш отец? В какой части Австралии?
– Ни в какой. Понимаете, в известном смысле, он никогда не был в Австралии.
– В известном смысле? – Его веки дрогнули; она знала это свойство его темных глаз: они почти мгновенно отражали его настроение: юмор, скептицизм или озабоченность.
– Он похоронен в австралийской земле, но при жизни никогда не ступал на нее. Наш корабль разбился ночью накануне прибытия в Мельбурн. Вся моя семья утонула. – Прошло уже столько лет, но, когда Дели заговорила об этом, ее голос задрожал.
– Бедняжка! Но у вас, наверное, есть родственники в Англии?
– Дальние. Мой отец был единственным ребенком в семье, сестра моей матери умерла год назад в Эчуке, мой дядя – совсем недавно. Я была…
Приступ кашля прервал ее речь. Рибурн похлопал ее по руке и быстро встал.
– Больше не разговаривайте. Я отведу вас домой, то есть на пароход.
– Пароход и есть мой дом.
– Да, конечно. Но мне в это как-то не верится. Мне кажется, такая жизнь не для вас: вы так нежны, деликатны… Знаете, о чем я подумал вчера днем? Я подумал, как хорошо вы смотрелись бы в моей студии. У вас типичная внешность англичанки.
Рибурн пошел проводить Дели до пристани. Когда они вышли на широкую дорогу, ведущую к озеру, он взял ее под руку.
Уже подходя к пристани, Дели вдруг остановилась.
– Но я не видела ни одной вашей картины! – в удивлении воскликнула она. – Где вы работаете?
– А… На самом верху, надстройка над кладовой. Там много света.
– Эта маленькая славная круглая комнатка на крыше?
– Да, она же и обсерватория, и наблюдательный пункт. Там у меня телескоп, и я могу издали следить за приближением пароходов; оттуда хорошо видна и другая сторона озера. А иногда ночью я смотрю на звезды и планеты. Когда вы поправитесь, я вам все покажу…
«Ее лучше поместить в другую комнату. Побольше. Здесь нечем дышать». – В полузабытьи Дели услышала голос доктора. Он говорил отрывисто, словно чем-то был раздражен. Это был уже третий его визит за два дня: по-видимому, они решили, что она совсем плоха.
Дели только что очнулась от ночного кошмара, который с самого детства приходил к ней всякий раз, когда у нее была высокая температура. Ей казалось, будто она глотает бесконечную волнообразную сосиску с едва уловимым, но отвратительным запахом и таким же вкусом. Чем быстрее она ест, тем больше ее становится, и она должна глотать и глотать, иначе эта сосиска заполнит всю комнату и она задохнется в ее тошнотворных изгибах. У нее во рту все еще стоял этот вкус – вкус болезни.
– Можно? – Рибурн вошел в каюту и присоединился к Гордону и доктору, стоявшим у койки, так что маленькая комнатка оказалась битком набита людьми. – Я бы предложил, доктор, перенести ее к себе в дом. Мои тетки смогут обеспечить ей необходимый уход; и свежего воздуха там в избытке. На борту судна нет ни одной женщины, кроме самой миссис Эдвардс. Ее муж прикован к постели, здесь только кок и матрос, не считая ее сына…
– Двух сыновей, – пробормотала Дели, – и Чарли Макбина.
– Два школьника и пьяный старик. Я думаю, доктор…
