Коршун.
– Не забыл ли ты, что Скиф, то есть эфор Полемократ, – один из тех, кто отправил в изгнание моего отца? – сухо спросил Пирр, сверкнув на «спутника» желтыми волчьими глазами.
– Я помню это, командир, – склонил голову Лих. – Но ведь всем известна религиозная одержимость эфора, весьма редкая в наше время, когда в богов истово верят лишь немногие. А в случае с царем Павсанием рассматривался вопрос о святотатстве…
– Это его, Полемократа, речь на синедрионе вызвала негодование народа против нас и предопределила решение геронтов, – лицо царевича словно окаменело.
– Есть сведения, что эфор Скиф сильно пожалел об этом поступке. Агис и его щенки развязали руки таким мерзавцам и изменникам, как Архелай и Анталкид. В последние пару лет Полемократ не делал никаких выпадов против царя Павсания, а при обсуждениях всегда соблюдает нейтралитет.
– Нейтралитет – еще не поддержка, – встрял Леонтиск, видя, как неприятен Пирру разговор о Скифе, которого партия Эврипонтидов всегда считала недругом.
– Но уже и не война, – Лих насмешливо посмотрел на афинянина. – Не мешало бы склонить его на нашу сторону, а, командир?
Пирр, поморщившись, словно съел что-то кислое, объявил:
– Я с тобой соглашусь, дружище Лих, несмотря на твое нахальное непочтение к моему мнению. С эфором Полемократом нужно провести серьезный разговор, и я готов простить ему зло, причиненное нашему роду, если он будет готов его исправить. Нужно поручить беседу стратегу Никомаху или Эпимениду, они более дипломатичны, чем старина Брахилл. Но сейчас все-таки пусть будет Фебид. И его трудно считать непредвзятым, но в его честности я, по крайней мере, не сомневаюсь…
Это был окончательный вердикт – Эврипонтид, как обычно, выслушал мнения друзей и принял решение самостоятельно. Покончив на этом, все разошлись спать, кроме Аркесила и Иона, которым выпало караулить у дверей покоев царевича. Через три часа их должна была сменить следующая пара часовых.
Повалившись на низкое ложе, застеленное чистыми простынями, Леонтиск едва смог обменяться несколькими словами с Эвполидом, делившим с ним комнату, – так его клонило в сон. Ему приснились шелест оливковой рощи, нежный и страстный голос Корониды и страстные судороги ладного, сильного тела в его объятиях. И вдруг, в самый разгар любовного неистовства Леонтиск почувствовал чье-то присутствие, поднял голову и замер, ошеломленный, увидев облаченную в белое стройную фигуру Эльпиники. Лицо афинянки было полно укора и печали.
– Что же ты делаешь, милый, – прошептали ее губы, а из исполненных тоски глаз скатилась блестящая стеклянная слеза. – Ведь ты обещал… Вернись за мной, мой львенок. Вернись…
Леонтиск проснулся с болезненным чувством вины, терзавшим грудь, словно застрявший наконечник стрелы. Какая же он все-таки сволочь: не успел приехать в Спарту, как сразу капитулировал перед собственной похотью, забыв все, что обещал Эльпинике. А ведь она любит его, и доказала свое чувство настоящим Поступком. Если б не она, гнить бы ему и сейчас в подземелье архонта Демолая, наслаждаясь сомнительным обществом охранников. Неужели прав был Клеомед, злобный брат афинянки, когда называл его подлым негодяем? Неужели его сердце неспособно вместить ни любви, ни простой благодарности? Великая Афина, не так это! Он должен быть достоин такой возлюбленной, и будет достоин. Придется объясниться с Коронидой…
Мучимый такими размышлениями и стыдом, Леонтиск долго не мог уснуть. Мерещились подозрительные звуки за дверью, в голову лезли бредовые мысли. Затем послышался тихий лязг стали. Соскочив с кровати и схватив лежащие у изголовья ножны с мечом, молодой воин, не одеваясь, пробрался к двери, отворил ее и выглянул в коридор. Друзья сидели у входа в спальню Эврипонтида. Ион что-то тихо рассказывал, Аркесил, водя камнем по клинку, слушал и заинтересованно кивал. Заметив движение, он поднял голову и встретился глазами с Леонтиском. Тот быстро закрыл дверь, не желая пускаться в объяснения, и, ругая себя за дурацкую мнительность, снова улегся, плотно завернувшись в колючее одеяло. Сонная одурь засосала его нехотя, медленно, словно болото.
Ближе к обеду следующего дня Леонтиск и Эвполид бодро вышагивали по раскисшей от сырости улице, обходя большие лужи и резво перепрыгивая через мелкие. Следуя принятому решению, они сопровождали тетку Ариту и раба-носильщика на рынок. Погода улучшилась – видно, боги, ругавшиеся на Олимпе, наконец помирились. Небо развиднелось, зимнее солнце пригрело пропитанную влагой землю, превратив ее в липнущую к подошвам грязь. В Спарте, большой деревне, камнем были вымощены только главные улицы и площади, остальные дороги представляли из себя более или менее утоптанные грунтовки.
Несмотря на сырость и плохо проведенную ночь, настроение у Леонтиска было приподнятое.
– Сегодня Эпименид, советник царевича, отправится к эфору Фебиду, – рассказывал сын стратега своему другу.
– Эпименид – это тот самый дядька с добрым лицом, которого мы встретили вчера с дочкой?
– Авоэ, ты только дочку и заметил! Ну, кобель! – усмехнулся Леонтиск.
– Да что там замечать? Блеклая, худая, зубы врозь… Клянусь Эротом, я бы не поцеловал ее даже за серебряную драхму.
– А за статер?
– Ну-у, за статер чмокнул бы ее от души. В щечку.
– А за мину ты бы отымел ее за милую душу. Тьфу, продажная душа! – рассмеялся Леонтиск.
– В любви бесплатна только луна, – ответил матросской поговоркой Эвполид. – Впрочем, с женщин я мзды не беру, оделяю их лаской безвозмездно, из чистого, так сказать, доброхотства.
– Это ты для тетки Ариты так горланишь? – съехидничал Леонтиск, указав подбородком на обильную фигуру матроны, шествовавшей в полутора десятках шагов впереди них. – Надеешься, что она польстится на твои мощи, дружок? Ха-ха!
– Кретин, – парировал Эвполид, но голос понизил. – Это же не женщина, а осадная башня!
– Вот-вот, – хохотнул Леонтиск. – Так что руки не распускай, шалунишка: кулачком впечатает промеж глаз, и голова меж ягодиц окажется!
