Рядом со мной молоденькая девушка, пышненькая, сочная, хоть так кусай, хоть на хлеб намазывай, таращит сонные глазки. Я приподнялся на локте.
– Ты кто?
– Сандра, – ответила она застенчиво и покраснела.
– Ага, – пробормотал я, – а чего ты здесь?
Она покраснела сильнее, прошептала:
– Хозяин прислал меня, чтобы я постелила и согрела вам постель…
Я покосился на скомканную простыню на полу, насмерть запинанную, пробормотал:
– Да, похоже, ты ее хорошо согрела.
Краска растеклась по ее ушам и шее. Она пыталась натянуть на себя несуществующее одеяло, но какое одеяло в такую жару, я сказал сонно:
– У вас всегда так рано встают?
– Всегда, – ответила она стыдливо. – Но господин Генрих уже давно во дворе, осматривает отряд рыцарей. Слышите его звучный голос?
– О Господи, – простонал я. – Угораздило же попасть в мир сплошных «жаворонков». Где мой меч?
– Вон там, за пустыми кувшинами.
– Это все я?
– Вы же герой!
Пошатываясь, я кое-как облачился в боевую одежду, благо для полуголого это нетрудно, а вот с боевой формой пока непросто, но я заставил себя спускаться во двор, не особенно хватаясь за стены.
Генрих велел отряду не отставать, но особенно и не приближаться, так что мы неслись впереди втроем, а волк и ворон по-прежнему бдили и сообщали о всяких и разных интересностях. На третий день отряд сопровождения заметно отстал, хотя там отборные из отборных на лучших конях. Естественно, самые быстрые кони у нас: у Генриха по праву феодала, у королевы – потому что королеве попробуй не дай лучшее, а у меня попросту единорог, для которого все кони – медлительные коровы.
Дальше мы неслись уже трое, волк и ворон держались впереди, а пыльное облако позади постепенно уменьшалось, пока не растворилось в сухом жарком воздухе. Я велел ехать скрытно, не надо, чтобы о нашем вторжении знали все на свете. Сэр Генрих поскрипел в неудовольствии, но признал мою правоту, чему я весьма удивился.
Во второй половине дня увидели впереди облако пыли, на всякий случай объехали, долго пробирались по каменистой гряде, едва не ломая ноги коням, а когда ветерок слегка сдвинул пылевое облако, оказалось, что по дороге два оборванных пастуха гонят большое стадо коров. Я выругался, и без того устали, снова выбрались на дорогу, проехали не больше часа, как далеко впереди показалось такое же пыльное облако. Первым моим побуждением было свернуть, но Генрих сказал презрительно:
– Опять прятаться от коров? За мной скачет сто сильнейших воинов!
Я хотел выматериться, но взглянул на серое от пыли и усталости лицо королевы, буркнул:
– Как скажет Ее Величество.
– Поедем прямо, – прошелестела она, голос у нее тоже серый, бесцветный, едва живой.
– Прямо так прямо.
Мы сближались, облако разрасталось, донесся сухой перестук копыт, уже и королева выпрямилась в седле, в это время в пыльном облаке тускло заблистал металл. Проступили очертания всадников, дорога позволяла ехать по четверо в ряд, я рассмотрел коней песочного цвета, всадники в оранжевых башлыках, кони укрыты оранжевыми попонами, все практично: не так заметна пыль, да и самих всадников издали разглядишь только по облаку пыли, но после дождя они наверняка просто невидимки, зеленые береты…
– Это я виновата, – пробормотала королева.
– Женщина всегда права, – буркнул я. – А я в самом деле дурак…
Впереди всадников ехал настоящий гигант, он сам и конь не покрылись пылью, так как держался впереди, выше остальных на голову, в плечах шире, на кончике шлема трепещут три крупных пера. Панцирь на груди украшен вензелями, на шлеме золотая насечка, даже на плечах латы украшены серебром. Еще я рассмотрел руку, что держала поводья, пальцы как поленья, а рука – целое бревно. Всадник смотрел холодно и бесстрастно, тяжелую челюсть украсили два белых шрама, еще один, багровый, шел от уха по щеке.
Генрих покрепче стиснул копье, опустил шлем. Острие копья смотрело прямо в грудь всаднику. Тот вскинул руку в приветствии:
– Сэр желает помериться силой?
– Да, – отрубил Генрих зло.
– Но тогда условие…
– Какое?
– Если сбросите меня с седла, вам позволено будет проехать. Если сброшу я, вы все становитесь моими пленниками.
Королева ахнула, я проверил, на месте ли меч, но мои груды мышц почему-то гиганта не повергли в ужас. Генрих подумал, произнес бесстрастно:
