— В смысле, проучили? — удивился Альбо. — Как?
— Дали ему пизды! — спокойно объяснил Строри. — Идите, посмотрите на него! Трейс и Альбо заглянули в палатку с выражением легкого недоверия. Но уже в следующую секунду на их лицах промелькнуло сначала удивление, а потом, как мне показалась, если не жалость, то по крайней мере сочувствие.
— Вы это… зря, — тихо сказал Альбо. — Нельзя же так!
— Еще претензии есть? — сурово спросил Строри у него из-за спины. — А?
— Нет, — замотал головой Альбо, глядя на мою опухшую рожу. — Никаких претензий у нас больше нет!
С этими словами он запахнул вход в палатку, затем послышались удаляющиеся шаги — и все стихло. Но ненадолго — секунд через десять я услышал едва сдерживаемый смех, постепенно перешедший в бесстыдный хохот.
— Дали ему пизды! — надрывался Строри. — Ух!
— Как справедливо! — уссыкался Кузьмич. — Сами взяли и наказали!
— Это что же вы делаете? — в сердцах крикнул я. — Вы зачем эту клоунаду устроили?
— А что такое? — Строри заглянул в палатку и уставился на меня. — По-моему, заебись! Так гладенько соскочили!
Вот это, собственно, и называется «умением извлекать пользу из любой ситуации».
Двадцать второго июня мы оказались в Каннельярви, на старом карьере — втором из двух старейших в Питере игровых полигонов. Это иссушенная летним зноем песчаная пустошь с живописно разбросанными по ней здоровенными валунами. По краям карьер окружает густой смешанный лес, а на самой пустоши взрослых деревьев нет. Тут и там торчат из-под земли молодые деревца, но в их жидкой тени невозможно спрятаться от палящего июньского солнца. К вечеру купол звезд раскидывается над пустошью, которую мы иногда называли между собою Анфауглиф.[112] Перестают грохотать по одноколейке вдоль карьера груженные щебнем поезда, сумерки и тишина вместе опускаются на мир. Только где-то далеко, над танковым полигоном, виднеется мерцающий красный свет. Это бесится на решетчатой металлической ферме сигнальный фонарь. Проникая сквозь сгустившийся сумрак, его алое око возвещало неспокойное лето, жадное до людских склок и до пролитой крови.
Мы шли по пологим песчаным холмам, а по правую руку от нас вставала громада заброшенного карьерного экскаватора. Мы держали курс на нашу стоянку — место на естественной песчаной террасе, откуда хорошо просматривается весь карьер. Но она оказалась занята. Тони Лустберг и его друзья, как назло, приехали раньше нас и встали на ту же стоянку. Среди них оказался один жирный молодчик из иногородних, имени которого мы не удосужились тогда выяснить (теперь он проходит по нашим спискам, как Сэр Жопа). Он получил это прозвище за неимоверно жирный зад — такого размера, что это находится на границе человеческих представлений о возможном в этой области. Задница крупнее во всей игровой тусовке есть только у «мамы ролевого движения» Алины Немировой, но о её жопе речь пойдет немного попозже. Пока же речь идет о Сэре Жопе. Ведь это из-за его надменности самая обычная встреча в лесу превратилась в скандал и закончилась безобразным конфликтом. Рассевшись на бревне возле костра и заняв столько места, сколько хватило бы троим менее упитанным людям, Сэр Жопа рассчитывал сидеть так же и впредь.
— Потеснись немного, — попросил его Строри, прикидывая, где бы сесть. Но Сэра Жопу такая просьба лишь возмутила.
— Я вас не имею чести знать! — надменно возразил он. — Может быть, после того, как мне вас кто- нибудь представит…
— Подвинься, ты, жопа, — перебил его Строри. — Хуй ли на три места расселся? Сэр Жопа таким обращением оказался весьма недоволен. Сначала он покраснел, а потом начал трястись и пыхтеть. И лишь после этого заявил на повышенных тонах, визгливым голосом:
— Я приехал к своему другу Антону Лустбергу… И я не привык, чтобы ко мне так обращались, это невежливо!
— А если мы будем называть тебя Сэр Жопа? — развеселился Строри. — Это будет для тебя достаточно вежливо?
Тут Сэр Жопа покраснел и затрясся опять. Так мы поняли, что нашли его уязвимое место. На любые упоминания о размерах своей задницы Сэр Жопа реагировал очень болезненно. А та забота, которой мы сегодня его окружили, и вовсе оказалась ему не по силам. Постепенно он все больше краснел, мелкая поначалу дрожь превратилась у него в судороги, а братья все продолжали:
— Скажи, — любопытствовал Кузьмич, — у себя в городе ты один такой, или там у всех жопа, словно чемодан?
— Да ты представь, — обрисовал свою идею Гоблин, — как он ходит срать. До очка у него руки не дотягиваются, чтобы вытереть жопу — ему приходиться елозить ей по земле.
— Бедняга, — фальшиво произнес Строри, — несчастный урод…
Этого Сэр Жопа вынести уже не смог — вскочил со своего места и бросился на Строри. Тогда Костян перепрыгнул через костер, где торчала из земли какая-то палка, схватил её и сильно ударил Сэра Жопу поперек спины. Палка сломалась пополам, и в тот же момент раздался двойной скорбный крик: Сэра Жопы и Тони Лустберга. Сэр Жопа вскрикнул от ужаса и боли, а Тони сокрушался из-за гибели своего посоха. У этого посоха была собственная, особая история. На всех играх, где бы только не видели Лустберга, он появлялся с посохом в руке — на манер друидов прошлого. Можжевеловый ствол покрывали любовно вырезанные руны, посох сопровождал Тони в десятках ритуалов, на великом множестве игр. Он словно стал его продолжением, сломать его было — все равно, что проткнуть иголкой смешанный на крови вольт.[113] С той поры Лустберг стал уже не тот, что был прежде, удача совершенно покинула его.
— А-аа, — завыл Тони, — вы сломали мой посох!
Пока он сокрушался, мы выбросили обломки посоха в костер, обошли скорчившегося на земле Сэра Жопу и направились в холмы. Теплый ветер нес запах металла и нагретого за день песка, что-то неуловимое мелькало в воздухе. Но полностью насладиться этой волнующей атмосферой нам помешал Алекс Добрая Голова.
В этот раз он поехал с нами, и уже несколько часов кряду лип на уши то одному брату, то другому. Уследить за его речью было совершенно невозможно — он мел с пятого на десятое, все время перескакивая с одной никому не интересной темы на другую, такую же душную. Кримсону это надоело.
— Слушай, Голова, — обратился он к Алексу в очередной раз, оборвав на середине бесконечный рассказ про отношения Алекса и его папы. — А не пошел бы ты на хуй?!
Алекс, уже прилично заливший глаза, оскорбился такими Димиными словами. Он выхватил из-за пояса метровое мачете и принялся размахивать им, подпрыгивать и угрожать.
— Видел вот это? — громко спросил он у Кримсона. — Так что пошел-ка ты сам на хуй! Кримсон стоял, помахивая подобранной на стоянке у Лустберга шестиструнной гитарой, а больше никакого оружия при нем не было. Но как только Кримсон услышал слова Головы, он тут же перехватил гитару за деку и нанес Алексу страшный удар грифом в лицо, разорвав колками рот и расшатав зубы.
Алекс, ошеломленный этим ударом, поначалу отпрянул. Но водка вместе с мачете придали ему уверенности, и на следующий удар гитарой Алекс ответил палашом. За несколько секунд он превратил гитару в руках Кримсона в кучу щепы, а затем с одного удара перерубил гриф. Так Кримсон остался с голыми руками против совершенно озверевшей от боли и вооруженной палашом Головы. Тут уж Алекс не стал медлить — следующие два взмаха палашом последовали практически мгновенно.
Все это произошло очень быстро: удар гитарой, молниеносный ответ, стук клинка по дереву и куча щепы вокруг. Мы только и успели, что заинтересоваться и начать разворачиваться к сражавшимся, как все вокруг оказалось залито кровью. Она хлынула у Кримсона из разрубленных рук, когда он принял на
