бы отличный отец: он бы играл с малышом, рассказывал ему сказки…
Временами Любочка едва удерживалась от того, чтобы выдать Нину чекистам. Но что это изменит? Если Клим потеряет жену, он сразу уедет.
Любочка как-то спросила его, чем он собрался заниматься в будущем.
— Отправлюсь на фронт агитировать красноармейцев, — ответил он.
Но это звучало слишком дико, и Любочка решила, что Клим опять дразнит ее. Теперь, когда путь в Аргентину был ему заказан, надо было придумать, как приковать его к себе. Сделать ему карьеру в России? Обеспечить такой статус, чтобы он и думать забыл о загранице? Но на это у Любочки пока не хватало ни сил, ни возможностей, а предстоящие роды еще больше сковывали ее.
Сам Клим вряд ли смог бы добиться успеха у большевиков: он был слишком прямолинеен — у него что на уме, то и на языке. После скандальной публичной лекции его едва не уволили из Матросского университета, но Любочка устроила все так, чтобы сын ректора попал не на передовую, а в кремлевскую охранную команду, а Клим отделался строгим выговором и запретом на чтение несогласованных материалов.
Любочка понимала, что как только представится возможность, Клим увезет жену из России. Она даже хотела, чтобы Нина забеременела — если бы у нее был младенец, куда бы они поехали? С маленьким ребенком не потаскаешься по вшивым поездам. Эти мечты были невероятно унизительны, но что поделать, если Любочке каждый день — как украденный из столовой хлеб — требовались украденные слова и взгляды Клима?
Она смотрела, как он сидит в кресле и что-то пишет в подаренном ею блокноте, трет густую бровь, над чем-то смеется — опять придумал шутку, но пока не готов ею поделиться…
Ох, мyка смертная! Любочка запиралась в той самой ванной, садилась на тот самый шкапчик и представляла, что обнимает Клима. Тыкалась головой в непросохшие полотенца, проводила по себе ладонями, как будто это были его руки…
Большая оса ползала по окошку, забранному рифленым стеклом, взлетала и билась о непреодолимую преграду, отделявшую ее от неба и солнца. Любочка попыталась выпустить ее, но шпингалет на раме не поддался, и она раздавила осу щеткой для волос.
5
Осип по-прежнему любил Любочку, но ее беременность вызывала у него тяжелую досаду: на кой ей сдался этот младенец? Пошла бы и аборт сделала — нет, надо всех с ума сводить… Теперь с ней и по душам поговорить было нельзя: у нее все мысли сводились на то, где достать клеенки и распашонки. Если Осип пробовал рассказывать о своих делах, она обижалась:
— Ты совсем мною не интересуешься! Вот Саблин…
Раньше Осип бесился от ревности при таких словах, но теперь видел, что Любочка просто набивает себе цену: ее бывший муж не очень-то ухаживал за ней. Оно и понятно — кому нужна брюхатая баба?
Он утешал себя, что это пройдет, что Любочка родит и вновь станет внимательной и страстной. Он пережидал ее беременность у Рогова, потому что только там находил понимание.
Клим постепенно втягивался в революцию. Осип видел, как он занимается с матросами: не было в его словах равнодушия! Он говорил без подлянки, будто сам был пролетарием. Но временами его буржуйское прошлое давало себя знать.
— Вот ты, Осип, считаешь, что общество поделено на классы, которые обязательно должны бороться друг с другом, — говорил Клим. — Что-то я не разберу, а кто я с классовой точки зрения? Происхождение у меня дворянское, а биография — самая что ни на есть босяцкая. С кем мне положено воевать?
— Ты деклассированный элемент, — наставлял его Осип. — То есть тип, болтающийся между небом и землей. Ты вникни в суть, напряги мозги: без классовой борьбы нам никак не обойтись! Одни живут своим собственным трудом, другие — чужим, и эту эксплуатацию надо прекратить.
— А я не против, чтобы меня эксплуатировали, — пожимал Клим плечами. — Если издатель хорошо мне платит и не лезет в мою жизнь, с какой стати мне с ним бороться? Вдруг еще выиграю — кто мне гонорары будет начислять?
— Ты сам будешь хозяином результатов своего труда и сам станешь ими распоряжаться.
— А если я не хочу? Если мне удобнее написать статью и продать ее эксплуататорам?
— Тю! — плевался Осип. — Что ты все на себя сводишь?!
— Ну давай о тебе поговорим… К какому классу ты принадлежишь?
— К рабочим, к кому же еще?
— Ничего подобного: ты с четырнадцатого года не работаешь в цеху. Ты чиновник — один в один как мой папенька: на службе стараешься, с врагами государства — по всей строгости…
Осип хохотал — настолько забавным ему казалось сравнение с губернским прокурором.
Клим делал невинные глаза:
— А что ты смеешься? Кто рабочих гоняет в хвост и в гриву? Кто ничего не производит, кроме бумажек?
— Но я же не присваиваю результаты их труда!
— А откуда берется твой партийный паек? Хм, может, это ты эксплуататор и есть?
Кровь бросалась в лицо Осипу.
— Но-но! Ты ври, да не завирайся!
— Вот и папенька так же говорил.
И все-таки Осипу удалось переманить Клима на свою сторону: тот сам вызвался поехать на фронт.
План насчет агитационного вагона привел Осипа в восторг: Клим действительно мог бы зажигать бойцов, внушать им, что правда на их стороне и победа не за горами.
Перед тем как разрешить формирование летучки, начальник военкомата вызвал Осипа:
— Петрович, ты уверен в нем? Аргентина не признала Советы. Может, твой Рогов шпион или диверсант? Мы отправим его в прифронтовую полосу, а он вредить начнет…
— У него баба здесь остается, — отозвался Осип. — Так что вредить ему не с руки. Это наш человек, я за него ручаюсь.
— Ну смотри…
6
Осип перехватил Клима после лекции:
— Слышь, я все устроил: собирай свою команду — отправляетесь сегодня в девять вечера.