— Побольше, побольше бумаги!
Брыткин принес почтовую бумагу и конверты. И опять за ним показался конвойный, и Логунов чуть не сказал ему с досадой: «Не суйся сюда, братец!»
Письма поглотили все внимание, всю волю, всю жизнь. Надо было торопиться сказать самое главное, то, что никогда не говорилось в жизни, даже тогда, когда из года в год люди жили вместе.
И сразу писание писем определило душевное состояние.
Писать Нине Логунов решил после всех. И когда взглянул на часы, испугался — времени оставалось всего каких-нибудь два часа.
Теперь он не чувствовал ни ужаса, ни отчаяния. Появилась какая-то удивительная способность видеть все и понимать все. Он точно видел людей со всеми их слабостями и пороками, а также со всем тем, что составляет богатство и гордость человека.
И уродство никогда так не потрясало его своим безобразием, как сейчас. Он сказал Топорнину:
— Знаешь, никогда безобразия человеческие не казались мне в такой степени безобразиями, как сейчас.
Сколько нужно трудиться, сколько нужно бороться на земле, чтоб основать царство света!
Уменьшилась ли у него в эти часы любовь к Нине? Нет, не уменьшилась, но потеряла свою плоть. Она уже не требовала ни объятий, ни поцелуев. Она требовала только высокой человеческой правды, и эта человеческая правда была с ним.
И опять он сказал об этом Топорнину, и Топорнин, поглядев на него, кивнул головой. Между ними установилось единение — они не разговаривали друг с другом, но знали, что думают и чувствуют одно и то же.
Небо как будто стало бледнеть. Логунов оторвался от письма и подошел к окну.
Легкое, скорее ощутимое, чем зримое, сияние растекалось по небу. Часовой ходил по двору. Стук его сапог раздавался то глуше, то громче.
— Утро подходит, — просто сказал Логунов, и Топорнин встал из-за стола и потянулся.
Топорнин написал большое письмо ко всем русским людям, к тем, которые живут сейчас, и к тем, которые будут жить потом.
Долго он и Логунов стояли перед окном, глядя, как легкий свет далекой зари, не теряя своей легкости, делался все ярче.
Стояли, касаясь друг друга плечами, и, хотя в душе они переступили уже через все и душа каждого как будто стремилась уже от жизни, тем не менее с величайшей жадностью слух ловил малейший шорох, а глаз следил за тем, как ходил часовой. Часовой ходил спокойно. Он нес свою службу.
Нина эту ночь провела в Чансаматуне.
16
Ей постлали матрасик на канах под окном, в разведывательном отделе.
Мищенко ходил в штаб и звонил по телефону — Штакельбергу, Гернгроссу, Орбелиани, Данилову.
Нина сидела на своем матрасике в забытьи. Офицеры были настолько деликатны, что не замечали ее.
Они работали над своими картами, точили карандаши, цветные мелки и негромко переговаривались.
Иногда, вырываясь из пропасти, Нина различала и понимала слова. Круглоголовый, коротко остриженный полковник говорил второму, с усами и бакенбардами, так лихо закрученными, что бакенбарды тоже казались усами:
— После того как Куропаткин подал крепкую надежду на победу, в Санкт-Петербурге уже почли победу у себя в кармане. Флуг говорит, что перед Шахэ Алексеев получил запрос: не стоит ли потребовать удаления из Маньчжурии высшей китайской администрации для того, чтобы облегчить себе присоединение Маньчжурии как приз в победоносной войне!..
— А что ответил Алексеев?
— Ответил мрачно: надо сперва окончить войну. И прибавил: а война у нас чем дальше, тем хуже!
Нина вышла во двор. Было холодно и звездно. Где ночует Мищенко? Как будто в фанзе налево. Окна ее были темны.
Зачем ей был сейчас Мищенко? Просто она почувствовала, что больше не может оставаться одна с незнакомыми людьми. Она не могла покорно ожидать наступления страшного утра.
Может быть, есть ответ от государя? Пойти узнать у дежурного по штабу.
Дежурный подполковник дремал за столом.
— Садитесь, сестра, — пробормотал он, — садитесь. Пока ничего нет. Я сейчас узнаю на телеграфе…
Он долго разговаривал по телефону, задавая какие-то малопонятные Нине вопросы. Положил трубку.
— Знаете, сестрица, ждать ответа пока не следует.
— Почему? — одними губами спросила Нина.
— Да, вот именно — почему? Полторацкий сообщает: хунхузы опять прервали телеграфное сообщение.
Снова она сидела у себя на матрасике. Все спят. Полковники заснули. Храп наполняет комнату.
Она даже не может увидеть Николая: свидания с осужденными не дают. Это называется гуманностью — чтобы не вызывать у близких излишних переживаний!
Перед рассветом она пойдет к Куропаткину.
Пусть ее тоже расстреляют. Она тоже политическая преступница. Отныне и навсегда.
Сто раз выходила из фанзы и смотрела на небо.
Рассветает или только кажется, что рассветает?
А что, если Мищенко махнул на все рукой и уехал в Мукден?
Из фанзы Мищенки вышел казак с парусиновым ведром. Колодец был тут же, и казак долго в сумерках возился у колодца. Через четверть часа в бурке на плечах показался сам Мищенко. Увидел Нину в одном платье и закричал:
— Вы что же! Ведь холод! Не беспокойтесь, я не уеду, пока не увижу его. Накиньте на себя мою бурку.
— Мне не холодно, — сказала Нина, с трудом разжимая челюсти.
— Не надо приходить в отчаяние.
— Я очень далека от отчаяния. Он мне говорил о России. Но разве Россия нуждается в этом? — Нина дрожала мелкой дрожью.
— Черт возьми! — воскликнул Мищенко. — Братец, — приказал он казаку, — горяченького чайку… Барышня замерзла.
— Разве Россия нуждается в смертных казнях? — говорила Нина, и зубы ее стучали, а глаза были страшны.
В восемь часов утра Мищенко отправился к Куропаткину. Вдалеке за ним шла Нина.
Во дворе куропаткинского дома дымился самовар. Горбоносый прапорщик разносил денщика, Мищенко прошел мимо прапорщика и исчез в дверях, прапорщик бросился за ним.
Солнце взошло, стало тепло, но Нине было невыносимо холодно. Тысячу раз казалось ей, что Мищенко выходит, но Мищенко не выходил. Показался полковник с вислоухим лавераком на ремне. Собака рвалась с ремня, а полковник дружески уговаривал ее.
За стеной, у которой стояла Нина, беседовали денщики.
— А он что? — спрашивал один.
— Доставь мне, говорит, и все. А откуда я ему доставлю?
