— Нет.
Шарп кивнула.
— Когда запись прекратилась, — мягко спросила она, — мисс Карелли просила о чем-либо вообще?
— Да. — Монк перевел взгляд с Марии на Пэйджита. — Да, — повторил он. — Она хотела встречи с адвокатом.
— Это, — произнесла Марни Шарп на телеэкране, — не что иное, как убийство.
Терри и Пэйджит сидели в библиотеке, просматривали записи Терри, готовясь к выступлению Элизабет Шелтон. А до этого пришлось выдержать натиск репортерских толп. Они забросали их вопросами, просили Карло подтвердить, что Мария его мать, спрашивали, что они думают о суде.
Пэйджит, глядя на телеэкран, бесстрастно прокомментировал:
— Сегодня она хорошо выступала.
Терри не отвечала, чувствуя, как удручающе слушание действует на Пэйджита, — так много он поставил на карту. Они всегда просто работали вместе, стараясь не касаться того, что имело отношение к личной жизни, теперь же ей хотелось сделать что-то для него лично.
— Вы тоже хорошо выступали, — заметила она.
Он пожал плечами:
— Вы говорите так по доброте душевной. Я только с краю пощипал. Этого совершенно недостаточно.
Он кажется усталым, подумала Терри, а ведь сегодня только первый день.
— Но все равно, все это пойдет на пользу Марии, — ответила она. — Однако на перекрестном допросе вам не удастся добиться прекращения дела. Никто бы этого не добился.
— Давайте начнем, — говорила Шарп на телеэкране, — с тех фактов, которые мисс Карелли трактует, кажется, правдиво.
Терри мгновение смотрела на нее. Сказала спокойно:
— В чем же правда, хотела бы я знать.
Пэйджит откинулся на изголовье кушетки, глядя в холодный камин. Комната, освещаемая лишь светом уличных фонарей и прожектора у пальмы, была почти темна. И ничего нельзя было прочитать на лице Пэйджита. Наконец он проговорил:
— Я стараюсь не задаваться этим вопросом.
— Не хотите знать?
— Отчасти да. — Он повернулся к ней. — У меня странное ощущение, будто есть какая-то причина, по которой я никогда не узнаю об этом.
— А еще почему?
— Из практических соображений. — Он слегка улыбнулся. — Правда может пагубно повлиять на мою способность творчески подходить к защите клиентки.
— О мертвом, — спокойно заметила Шарп с экрана, — можно говорить что угодно.
— В забавные игры мы играем. — Терри вздохнула. — Речь идет не об истине. Речь идет о бремени доказательства и о правилах дачи показаний — что знает обвинение, могут ли они доказать это, можем ли мы это отвергнуть либо подвергнуть сомнению.
— Законам обычной человеческой морали это не вполне отвечает, — согласился Пэйджит. — Думаю, поэтому человек со стороны бывает разочарован — у него появляется ощущение, что это театр Кабуки, а не то место, где заняты поисками истины. Он, конечно, забывает, что в этой системе есть и другие точки отсчета и потому цивилизованное общество не старается покарать во что бы то ни стало. Если бы это было не так, мы плюнули бы на суд и стали бы вырывать у Марии ногти, добиваясь «правды». — Он помолчал. — Какой бы она ни была.
— В частности, — говорила Шарп, — доктор Шелтон считает, что прошло не меньше тридцати минут после смерти мистера Ренсома, прежде чем мисс Карелли решила расцарапать ему ягодицы.
Пэйджит взглянул на экран.
— Если я не смогу ничего сделать с этим, — тихо произнес он, — Марии конец.
А Терри вспомнила показание Монка с том, что отпечатки пальцев Марии остались всюду, когда она, как будто блуждая по комнате, касалась всего: ламп, столов, ящиков столов, и все это в чужом, незнакомом номере отеля. Что она делала? Терри не знала. Был ли Ренсом в это время еще жив или мертвым лежал на полу?
— Вы думаете, что она все же лжет? — спросила Терри.
— Да, — нехотя ответил он. — По крайней мере, в чем-то. Но в чем, я не знаю. И не хочу знать.
Обдумав его слова, Терри мягко сказала:
— Простите, но лично мне хотелось бы узнать.
— Тогда сделайте одолжение, Терри, если узнаете, не говорите мне. — Помолчав, Пэйджит добавил: — Достаточно того, что знаешь правду о собственной жизни.
Терри заговорила не сразу.
— Меня все-таки удивляет, — произнесла она наконец, — что же произошло со второй кассетой. И где кассета Линдси Колдуэлл?
Пэйджит бросил взгляд на потолок, как бы боясь, что Карло услышит их.
— Понятия не имею. Но, судя по тому, как вы спросили, думаю, кассета не пропала.
Терри вопросительно посмотрела на него:
— Мария?
Пэйджит кивнул:
— Думаю, да. Но ни малейшего представления о том как. Впрочем, меня это и не волнует. Думаю, так для меня будет лучше.
На экране подходило к концу вступительное слово Шарп.
— Мне хочется узнать, — проговорила Терри, — что же произошло в номере между Марией Карелли и Марком Ренсомом. Это нужно мне лично.
Пэйджит, помолчав, ответил:
— Но мы никогда не узнаем. И никогда, надеюсь, не узнаем, что же на той кассете.
И повернулся к экрану, где в это время появилось лицо Карло.
Взгляд Карло был устремлен на камеру.
— Кристофер Пэйджит — мой отец, — откровенно говорил он, — а Мария Карелли — моя мать. И единственное, что могу сказать о них кому бы то ни было, — я горжусь ими.
— Боже мой, — пробормотал Пэйджит. — Как мне не хотелось этого.
Снова появилось лицо репортера.
— И единственный комментарий мистера Пэйджита и мисс Карелли — это сообщение для печати, полученное из офиса мистера Пэйджита, в нем он заявляет: «Карло Карелли Пэйджит — наш сын. И единственное, что мы можем сказать о нем кому бы то ни было, — мы гордимся им».
— Мы сразу же решили с Марией: никаких интервью о Карло или о том, что связано с Карло, — пояснил Пэйджит. — Это единственное, в чем у нас не было разногласий за многие годы.
Терри задумалась.
— Я думаю, она любит его… по-своему. Хотя мне это непонятно.
У Пэйджита был отсутствующий взгляд.
— А знаете, что я сделал, узнав от нее, что она беременна? Спросил: чей ребенок?
Терри взглянула на него:
— С той поры прошло много времени, Крис. И что бы вы там ни говорили, теперь это не имеет значения.
Какое-то мгновение они молчали, потом Пэйджит обернулся к ней:
— Я искренне сожалею, что отрываю вас от Елены.
— Я скучаю без нее, но, кроме мыслей о Елене, меня волнует еще очень многое. — Терри смолкла, ей снова пришла в голову мысль, что нет уже той прежней уверенности в благополучном будущем Елены. Но этого она не могла сказать Пэйджиту и только добавила: — Карло — вот кто меня больше всего
