удовлетворить все твои интересы. А кое о чем полагаю необходимым и умолчать. Для твоей же пользы и самостоятельности. - Но я уже ни о чем не намерен спрашивать! - хмуро сказал Шеврикука. - Вот ведь глупость какая! Извини, Илларион. И вломление мое к тебе вышло зряшное! - Может, и не зряшное. Можно и просто посидеть. Время у тебя еще есть. Хотя его и немного. Но посидим. Мы так редко видим и слышим друг друга, будто нас нет вовсе. - Выходит, так, - сказал Шеврикука. - Что подать? - спросил Илларион. - Мальвазию с острова Мадейра? Спотыкач? Боярскую полусладкую? Горилку с окаянным перцем? Шотландский напиток, но не на два пальца? Или пиво из солодовен Пафнутия Боровского? Что приличествует нынешнему случаю? И не воспрепятствует пусть и минутному единению натур? - Весь твой перечень хорош, - сказал Шеврикука. - Все в нем может исключительно приличествовать и ничто не воспрепятствует. Перечень можно и продолжить. - Потом и продолжишь, - кивнул Илларион. - А пока предлагаю по стопке 'Тамбовской губернской'. На столике воздвиглась бутылка 'Тамбовской губернской'. Стопки вблизи нее встали серебряные. Собравшись снять с сосуда крышку, Илларион чуть было не оконфузился. Ногти его, облагороженные пилкой, а возможно, и усердиями художника от маникюра, не могли одолеть упрямство ломкого металла. 'Дай-ка я ее зубами!' - хотел предложить Шеврикука. Но Илларион, осердившись, саданул ладонью по дну бутылки. - За нас с тобой! - поднял Илларион стопку. В закуску он отчего-то определил сыр камамбер. - А что? Пошла 'Губернская-то тамбовская'! - заявил Илларион. - Бывали мы в Тамбове в присутственных местах и на балах у губернатора. Шеврикука чуть было не позволил себе съехидничать по поводу губернаторских жен и дочек, но сдержался. Илларион бывал и воином, и царедворцем, но в чиновники он совершенно не годился. Представить его в присутственных местах, да еще и за казенным столом, Шеврикука не мог. Даже и в ревизоры с имперскими полномочиями Илларион вряд ли бы разрешил себя назначить. А водка пошла - и ладно. И хорошо, что на боках бутылки не было лысой или лохматой рожи предприимчивого господина, наверняка претендующего и на место с кнопками. Другое дело, отчего-то на водочной картинке Тамбовскую губернию представляли три васнецовских богатыря. Но не Шеврикуке было теперь заниматься разгадыванием этой странности. Или причуды. - Партию в фараон ты не желаешь со мной провести? - спросил Илларион. - Нет, - сказал Шеврикука. Его удивило предложение Иллариона. - А может, в бильярд сыграем? Хотя бы в американку? - Нет! Нет! - произнес Шеврикука чуть ли не в испуге. Но чего стоило пугаться? - Оно и верно, - сказал Илларион. - А потому подымем стопки! Подняли и опорожнили их. Теперь закуской на картонных кружочках явились вяленые белозерские снетки. 'Их бы к пиву', - предощутил Шеврикука. И сразу же, создав на столе тесноту, волнуясь пеной, прибыли к исполнению желаний пивные кружки. - Из монастырских солодовен, - сообщил Илларион. По житейским наблюдениям Шеврикуки, монастырские ячменные напитки неискоренимо отдавали бражкой, а предоставленное Илларионом пиво было бесстрастно-чистое, будто созревало в усовершенствованных емкостях завода 'Балтика'. - В меру охлажденное, - одобрительно заметил Илларион. - А помнишь, как мы с тобой однажды столкнулись в пивной на углу Больничного и Первой Мещанской, деревянной, зеленой такой, и заказали по сто пятьдесят с прицепом? Помнишь? - Помню, - неуверенно пробормотал Шеврикука. - Ну как же! Как же! Возле нас еще суетился Мелетяев! Все пытался угостить нас бутербродами с красной икрой! - Помню, помню! - оживился Шеврикука. Сначала он вспомнил Мелетяева и свои недоумения: как этот низкородный растрепай позволяет себе лезть со своими бутербродами и хуже того - с пошлыми шутками к Иллариону, будто они ровня (а сам-то он, Шеврикука, высокородный, что ли?). Потом воспроизвелся в его памяти Илларион, мрачноватый, бравый, сухой, со всегдашней осанкой конногвардейца, тогда - в форме капитана бронетанковых войск, с орденскими планками на груди и нашивками ранений. О чем они говорили с Илларионом? Этого Шеврикука вспомнить не мог. Но они стояли в пивной и после того, как Мелетяев, ощутив брезгливость и серый холод в глазах Иллариона, маленькими шажками твари дрожащей, спиной, спиной к двери, отбыл на улицу. - Стало быть, - вывел Илларион, - надо опрокинуть по стопке, чтобы и теперь образовались сто пятьдесят с прицепом. И опрокинули. - Тебя интересует Бушмелев? - спросил Илларион. - И Бушмелев тоже, - кивнул Шеврикука. - Ты боишься Бушмелева? - Мы далеки друг от друга. И - сами по себе, - сказал Шеврикука. - У меня нет нужды сталкиваться с ним или входить с ним в какие-либо взаимоотношения. Если он, конечно, существует. Или если он ожил. - Ты боишься за кого-то другого? - Может быть... Может быть, и так... - сказал Шеврикука. - Но если я признаю, что боюсь за кого-то, выйдет упрощение... - Лукавишь, Шеврикука, лукавишь! - рассмеялся Илларион. Но сейчас же стал серьезным. - Бушмелев существует. И он ожил. - Ну и опять окажется на цепи... - Ой ли? - Илларион покачал головой. - Кстати, однажды я побывал в Лакхнау. Досужим путешественником, порой качавшимся на спине слона... Прелестное место. Не отказывался от многих услад, яств и приключений, иных и со сверканием клинков. Но кое-что в Лакхнау мне надо было рассмотреть внимательно. Я и рассмотрел... - При чем тут Лакхнау? - удивился Шеврикука. - Ни при чем, - сказал Илларион. - Но ведь ты же на днях держал в руках книгу о Лакхнау, 'Затворницы и куртизанки', так она называется, если я не ошибаюсь? - Значит, Гликерия все же затворница? - спросил Шеврикука. -Да, - кивнул Илларион. - Но с послаблениями. Домашнее вынуждение. И дозволено испрашивать житейские свободы и удобства. В разумных установлениях. Могу назвать причины затвора, коли пожелаешь... - Не пожелаю. - Я так и предполагал, - снова кивнул Илларион, - что ты сам отправишься на лыжную базу... - Не отправлюсь, - хмуро сказал Шеврикука. - Ну-ну... Замолчали. Гатчинский подземный ход замечателен для возбуждений в нем эха. Сейчас же Шеврикука ощущал, что звуки его с Илларионом разговора нигде, ни справа, ни слева, не искажались, нигде не бились о стены, не дробились, воссозданные камнями вновь, не тревожили и не возбуждали нижнее замковое пространство. Эхо было временно отменено. Или отключено. Не возникала и тяга воздуха к северу, к Гроту и водам озер, а потому и пламя факела стояло ровное, лишь иногда слегка вздрагивало и перекашивалось, и то будто бы от собственных на то причин. В глазах Иллариона Шеврикука увидел грусть. Тонкое, чуть смуглое, не испорченное шрамом на лбу и щеке (падение с лошади), лицо Иллариона сейчас было скорбное. 'А выбрито оно идеально', - пришло в голову Шеврикуке. - Брадобрей нынче при тебе? - спросил Шеврикука. - При мне, - сказал Илларион. - Понадобился, выписан и прибыл. Было известно: в случаях меланхолий Иллариона его развлекал Брадобрей. - Да, - сказал Илларион. - Возникли поводы для меланхолий. Но они за пределами нашей с тобой встречи... - Он махнул рукой. - До меня, между прочим, дошли разговоры о ваших останкинских натурализациях. Домовые и привидения готовы перевестись в людей, иные же люди, напротив, - выйти из социума... И у всех свои выгоды и поводы... И иллюзии... Забавно... - Но это же попрание вековых установлений! - Вековых, но не вечных, - сказал Илларион. - И не попрание, а вызванный обстоятельствами жизни пересмотр. Кстати, и ты ведь выправил себе паспорт. - Из-за Пузыря! По горячности! - разволновался Шеврикука. - Ну ладно. Что там будет впереди, мы не знаем, - сказал Илларион. 'Ты-то знаешь!' - чуть было не вырвалось у Шеврикуки. -А если бы и знали, - сказал Илларион, - есть в мире столько сил, что действия их, нас, возможно, и совершенно не имеющие в виду, могут сделать наше знание бессмысленным или обреченным на несовпадение с тем, что возьмет вдруг и произойдет завтра. Что вот ты, например, знаешь о Гликерии? - Многое, - сказал Шеврикука. - Мно-огое! - протянул Илларион, как бы передразнивая Шеврикуку. - А вот ты знаешь, что Гликерия, может быть, вовсе и не привидение? - Служит она привидением. - Шеврикука стал мрачен. - Мало ли кто кем служит! Гликерия прежде всего женщина! - Слова эти, показалось Шеврикуке, выразили волнение. - Ну женщина и женщина, - проворчал Шеврикука. - Ничего более ты о ней не хочешь услышать? И даже всякие мелочи тебя не интересуют, бинокль, добытый тобой и твоим оруженосцем, например? Что он и зачем? - Почему оруженосцем? - удивился Шеврикука. - Не оруженосцем. Так называемым полуфабрикатом, прикомандированным Отродьями Башни в Капсулу. Я оговорился. - И о бинокле не спрошу. А твои суждения о Гликерии не могут быть объективными! - Да ты что! Вот тебе раз! - чуть ли не с восторгом произнес Илларион. - Да, не могут! - стоял на своем Шеврикука. - Ну хорошо, хорошо, успокойся! - быстро заговорил Илларион. - И вернемся к застолью. К водке вот - малосольные огурцы. К пиву пойдут сушеные кальмары. Можно бы пригласить в закуски раки или на худой конец карибские креветки, но мы насорим, а он рассердится. И Илларион повел глазами вверх, давая понять, где он, способный рассердиться, теперь обретается. - Не горячусь я... И бинокль, и она, и они - пошли все... - бормотал Шеврикука. - Но Бушмелев тебя интересует, - сказал Илларион. - Это-то я не придумал. - Мне ничего от тебя не надо. Вот сидим, и хорошо. - На застолье с тобой у меня осталось мало времени, - сказал Илларион, и в интонациях его явными были холод и скука. - Я покину тебя, - встал Шеврикука. - И спасибо... тебе... И снова прошу принять извинения... - Садись! - приказал Илларион.
62
Шеврикука, сам себе удивляясь, намерен был заартачиться, но подчинился Иллариону. - Досадно и вздорно все получается, - сказал Илларион. - Я согласился с тобой встретиться. По-твоему, соизволил. Да,
