творожные и грибные блюда, но лозунги в защиту интересов населения упомянутых выше государств потребовали свернуть в трубочку.
Конечно, Якоб стал протестовать. Однако безрезультатно. Более того, ему намекнули на КПЗ и на вполне вероятную возможность обследования умственных способностей у психиатра.
Якобу не оставалось ничего другого как подчиниться. Велика же была его досада! В порыве гнева он сделал остановку и сочинил в придорожных кустиках новый лозунг. Необходимые для того принадлежности он прихватил с собой на случай непредвиденных стихийных бедствий. Лозунг был такой:
Я НИЧЕГО НЕ ТРЕБУЮ!
— Пацифизм отнюдь не безопасное мировоззрение, — заметил Якоб со вздохом. Когда он добрался до бумажной фабрики в Кохила, то его глубоко миролюбивая декларация распалила галдевших и споривших на улице мужчин.
Почему?
Как выяснилось, они, напротив, чего-то
— Выдача молока предусмотрена законом не во всех цехах, а только в тех, где имеют дело с определенными химическими соединениями, — уточнил Пент, но Якоб попросил не перебивать — его этот вопрос не интересует. Будто бы главный инженер не хотел больше давать молоко всем, что вызвало взрыв возмущения. Поэтому лозунг Якоба, ничего более не требовавшего, пришелся им не по душе, более того — смахивал на провокационный… Якоб пояснил, что на улице собрались не такие уж большие любители молока — из рук в руки ходила бутылка с какой-то прозрачной жидкостью. Так что Якоб ощутил настоятельную необходимость осудить злоупотребление алкогольными напитками. Он развернул лозунг, в котором клеймил пьющих водку вахлаками! После чего мужики заманили его за какой-то сарай…
Якоб снова взглянул в зеркальце на свой синяк.
— Вас вздули? — спросил Пент, хотя и так все было яснее ясного.
— Зверское было побоище! — похвастал Якоб и в глазах его блеснула гордость и непреклонность мученика. Собеседники узнали, что мощный прямой слева делал жуткое дело и косил мужиков штабелями. Правой Якоб наносил сокрушительные удары, которые на мальчишеском жаргоне называются зубодробительными. Они тоже давали результат. Однако нападавшие имели численный перевес, поэтому Якоб воспользовался средствами наглядной агитации — две лыжные палки вместе с призывом отстаивать обоснованные требования представительниц нежного пола Нижней Портобонии мелькали словно мечи. Н-да, но в конце концов Якоб не устоял. Какой-то безобразно горланивший люмпен схватил лист фанеры с грибной рекламой и подобрался сзади. Затем он огрел Якоба по голове с такой силой, что парусяще-наглядная плоскость не выдержав соприкосновения с блестящим кумполом, продырявилась и села на плечи, как бы охватив шею воротничком (по всей видимости, весьма аристократическим). К сожалению, после столь коварного нападения Якоб лишился сознания.
Бедняжка пришел в себя и с грустью огляделся. Две женщины помогли ему встать. Хотя бы то отрадно, что они обратили внимание на его плакат.
— А что на нем было? — последовал вопрос.
И Якоб произнес с выражением:
И он добавил с некоторым сожалением, что едва ли производил впечатление такого уж поздоровевшего человека, когда лежал на земле в обмороке. Но в общем и целом — ой, ой, славная была потасовка!..
Пент заметил, что в тот момент, когда Якоб ясным и звучным голосом знакомил их со своей рифмованной грибной рекламой из кустов сирени показалась голова Лжеботвинника. Он слушал с большим интересом. Но голова тут же исчезла в листве, когда доктор Моориц слегка шевельнулся на скамейке.
— Такие пропагандистские походы следует предпринимать чаще, — сделал Якоб совершенно неожиданный вывод.
— Смотрите-ка, ваш друг активно участвует в общественной жизни, — усмехнулся доктор Моориц. — А мы тут исследуем ваш глубоко субъективный дух. Мы занимаемся
Как ни удивительно, Якоб воспринял мысль доктора с некоторым раздражением. В его голосе проскользнула нотка протеста:
— Уважаемый доктор, я с вами не согласен. Если инженеру, по всей видимости преуспевающему, отказывает память и если он — я вижу это совершенно ясно — нашей кипучей действительности предпочитает вашу «духовную академию», то это, на мой взгляд, проблема целиком социальная. Целиком и полностью социальная!
Установилось непродолжительное молчание.
— Н-да-а… — вымолвил Карл Моориц. — Может быть, так и есть. Я как-то не подходил к вопросу с этой стороны…
— Вот видите! — возликовал Якоб. И затем без всякого перехода, без всякой подготовки спросил нечто такое, от чего химик Пент С. буквально оцепенел.
— Как поживает ваша супруга? Она и сегодня забиралась на дерево?
В кустах тихонько хихикнул Лжеботвинник, но Пент был уверен, что Карл Моориц этого не слышал. К счастью. Как же доктор отреагирует?
Доктор посмотрел на Якоба долгим взглядом и убедился в том, что над ним не подтрунивают. Во взоре Якоба читалось искреннее беспокойство.
— Разумеется, нет. Это случается редко.
— А вы не допускаете мысли, что, может быть, с ней стоило бы поговорить
— Вам? — доктор решил снова убедиться в том, что над ним не потешаются.
— Именно мне… — Якоб ввинчивал мизинец в ушную раковину. Весьма усердно. Пент и раньше замечал, что, оказавшись в затруднительном положении, тот часто лезет за поддержкой в ухо.
— Дело в том, что я — ярко выраженный параноик и у меня такое чувство, что в контакт с душевными больными лучше всего вступать тем, кто сам… ну, не совсем здоров. Осмелюсь даже утверждать, что подобных лиц немало среди известных психиатров…
Доктор Моориц рассмеялся с облегчением.
— Почему вы считаете себя параноиком?
— Да так оно и есть. Сальвадор Дали провозгласил себя самым гениальным параноиком мира. Параноиком номер один. Мои претензии, конечно, меньше, но все же…
— Кто знает, полностью исключить нельзя. Но как вы можете быть столь уверены? Если и орел со своим острым зрением не видит. Если и ему трудно установить разницу между конической и сферической паранойей. А?
Якоб даже улыбкой не удостоил контраргументы доктора.
— Видите ли, — пояснил он, как некогда Учитель Ученику, — одно дело достичь ясности извне и совсем другое самому оказаться внутри пространственной фигуры. Вы пощупаете руками и довольно легко поймете, где оказались.
— Находчивый ответ, — заметил доктор Моориц. После чего поднялся со скамьи. — Ваше имя, кажется, Якоб? — Якоб кивнул. Доктор по-дружески опустил руку на его плечо. — Благодарю вас, Якоб, за добрые пожелания. Я бы нисколько не возражал против вашей помощи. Но дело зашло уже так далеко, что мы оба в равной мере бессильны. Поздно!