она неоднородна. 20 процентов — люди, чьи доходы ниже прожиточного минимума, 7 — просто неимущие, для них проблема — даже поддержание физиологических стандартов питания: 'лишь бы выжить'. И 10 процентов совершенно позорное явление: социальный низ, дно, при жизни вычеркнутые, отторгнутые обществом люди.
Вообще наша новая социальная структура уникальна. В своих исследованиях мы фиксировали чрезвычайно высокий уровень дифференциации. Есть такой показатель: отношение доходов 10 процентов богатых к доходам 10 процентов бедных. Так вот, у нас он равен 20. Чтобы было понятнее, скажу, что уже цифра 10 считается опасным социальным разломом. По существу, в России существуют две страны — бедная и богатая. Две страны, две культуры, два образа жизни. А теперь посмотрим, что такое 10 процентов в масштабе России? Это 14 миллионов — целая страна несчастных людей!
ПРЕДДОНЬЕ
— А как попадают на дно? Механизм падения человека, его превращения в асоциальную личность вы исследовали?
— Да. во всех социальных слоях мы выделяли группу особой тревожности, неуверенности, страхов. Причем немалую: примерно три — три с половиной процента. Мы назвали ее преддоньем. Потому что именно оттуда лежит прямой путь на дно. Есть целые социальные категории, которым достаточно малого толчка, чтобы оказаться на дне, целые профессиональные группы, которые являются областями повышенного риска. Инженерно-технические работники, учителя, бывшие военнослужащие, экономические мигранты с Севера, беженцы, одинокие матери, многодетные семьи. Вчера ты еще работал, получал пусть небольшую, но стабильную зарплату, тебя хвалили, жена, дети относились с уважением. А тут перестали платить зарплату или вообще уволили — завод-то стоит. Сначала пытаешься найти приработок. Готов идти хоть по ночам мешки грузить. Все ненадежно, непривычно. Наступает момент, когда теряешь социальный статус.
Уже не звонишь своему приятелю, потому что у него все нормально, а ты неудачник. Жалость унижает, сильнее становится ощущение собственной неполноценности. Жена сначала утешает, а потом начинает злиться, упрекать. Никогда руки на нее не поднимал, а тут вдруг ударил, потому что состояние униженности, в котором находишься, нестерпимо. Дочь не приходит ночевать, и неожиданно узнаешь, что она уже пошла по рукам. Что остается? Пить, благо водка дешевле еды. Человек ломается, и тогда из преддонья он стремительно опускается на дно. Прожорливость воронки, по которой опускаются на дно, огромна — за пять лет страна прирастает миллионом бомжей...
БОМЖИ
— Социальные связи оборвались, семья рухнула, лишь водка снимает напряжение. Куда же дальше?
— Иногда такого опустившегося просто выгоняют из дома, иногда сам уходит. Бывает, разделят квартиру, свою часть быстро продаст. Деньги пропивает. Куда идет? На вокзал, на базар. Иногда уезжает, но, как правило, возвращается в город. Там легче прожить, затеряться, прокормиться.
Либеральный механизм экономической жизни в чем-то очень несправедлив. Да, сильные выживают, преуспевают, перед ними открываются многие возможности. Но слабые — безвольные люди, дети, старики, больные, не умеющие приспособиться, найти себя, оказываются полностью незащищенными, лишенными поддержки, они опускаются на дно общества.
— Как живут бомжи?
— Они порывают все связи со своим прежним окружением. Ощущение стыда, собственной никчемности мешает им встречаться с теми, кто помнит их по прежней жизни. Очень часто забывают даже свое истинное имя, создают легенду, в которой живут. Помню, интервьюировал я одного бомжа, который называл себя Бонч-Бруевичем. Он рассказывал, что был генерал-майором, прапорщик какой-то его подставил, попал в зону, пострадал, жена — конечно, красавица—ушла. На поклон к тем — из прошлой жизни — не пойдет, он гордый, независимый. А на самом деле — в отрепьях, полуголодный, не мылся, наверное, год. Единственное, что может быть правдой, — в зоне побывал — стащил что-нибудь и попался...
Бомжи не сбиваются в группы, они внутренне одиноки, им не о чем говориться с другими. Иногда в подвалах, на чердаках, особенно в холодное время года ночуют группами, но социальные связи между ними отсутствуют. Пропадет, никто и не хватится, нет даже такого понятия — искать. Зачем? Ну спал вчера здесь, а сегодня нет. Кому он нужен? Может, уехал, может, умер.
БЕСПРИЗОРНИКИ
— Когда распадается семья, страдают прежде всего дети. Им-то куда идти?
— Увы, тоже на улицу. Беспризорщина — вот, пожалуй, самая страшная язва нашего общества. Беспризорников, по самым скромным подсчетам, около 4 миллионов. Это ребята от 6 до 16 лет. Дальше они или гибнут, или начинают бомжевать, или входят в криминальные структуры. Это самая опасная часть дна. Прежде всего они криминализированы, холодное оружие есть у всех, примерно у трети — огнестрельное. Их прежняя жизнь в семьях была еще хуже, поэтому они оптимисты, им на дне нравится. Ненормальной они считают жизнь взрослых — лохов, как они нас называют. Мы для них объект презрения, неуважения.
Беспризорники сознательно готовят себя к другой жизни. Какой? Да она им известна, потому что учителями в группах беспризорников являются бомжи, которые раза два-три побывали в колониях, имели две-три, как они говорят, ходки. Чтобы представить себе масштабы этого бедствия, сравним две цифры: в вузах у нас учатся 2,6 миллиона человек, а беспризорничают 4 миллиона. В стране возникает социализированная преступность, не случайная, ситуативная, а именно социализированная — формируемая, воспитываемая.
Вот вы спрашиваете: куда идти детям из опостылевшего дома? А я спрошу иначе: почему он опостылел? Да прежде всего потому, что дом этот стал пьяным. Сначала запивает отец, потом из-за нищей, неустроенной жизни втягивается в пьянство и мать. У нас уровень потребления спиртного достиг 14,5 литра чистого алкоголя на душу населения в год. Это в среднем. А по данным Всемирной организации здравоохранения, 8 литров — критическая доза, после которой начинается деградация личности.
.Дома пьют, бьют — надо же на ком-то выместить раздражение, приходят чз'жие мужики, пьяные бабы. В школу ходить не обязательно. Школе тоже безразличен ребенок. Это называется либеральным взглядом — никакого принуждения: не хочет учиться, пусть не учится. В результате 30 процентов детей школьного возраста в школу не ходят. Треть! Вдумайтесь в эту цифру...
— Вот они и бегут...
— Да. Сбиваются в стайки. Сначала пытаются сами себе заработать на пропитание— торгуют газетами, моют машины. Дома появляются все реже, а потом и совсем перестают приходить. Уличные компании постепенно криминализируются — драки, кражи. Появляется лидер. Так и уходят на дно. Три-четыре месяца жизни в беспризорном режиме — это порог десоциализации. Между ними и милицией идет тотальная война. Среди тех, с кем мы беседовали, не было ни одного без следов побоев. Эти ребячьи стаи находятся под строгим контролем криминальных структур, с малых лет пацаны привыкают выполнять мелкие поручения: что-то украсть, припугнуть, распространяют наркотики.
Живут они в канализационных люках, подвалах, на чердаках, еще не успели совсем обомжиться, как-то одеты. Чем больший срок беспризорничества, тем они опаснее. Нет, это еще не банда, не мафиозная структура. Это вытолкнутые из общества надломленные души. У них нет ни профессии, ни образования, ни психологического ресурса, чтобы подняться. Что дальше? Или убьют в какой-нибудь драке, или сам убьет и — под суд, в колонию, или умрет от болезней — их же никто не лечит, или вырастет, попадет в настоящую банду...
ПРОСТИТУТКИ
— А девочки? С ними что происходит?
— Увы, у них зачастую один трагический путь. В проститутки. Нет, не о тех речь, которых нам показывают в пьесах и фильмах, в дорогих отелях, на курортах. В уличные проститутки. А это самые униженные, самые несчастные создания. В 12—14 лет они уже профессионалки. Мы, впрочем, встречали и шестилетних...
В отличие от беспризорников девочки как-то следят за собой, иначе потеряют товарную привлекательность. Живут в притонах, которые содержат матроны — они их называют 'мамками'. При каждой девочке, когда она на улице, — группа сопровождения, которой руководит сутенер. Они следят,
