и Вадим шли к себе в номер, а он… эх! Что толку было приезжать в эту Прагу втроем? Вот и сейчас, после романтического вздоха по поводу «Вацлавской площади», Катя радостно сообщила, что утром ей звонил Вадик. У него все нормально. А что может быть ненормального у такого здоровенного лба, у медведя- командировочного?
Мещерский брел по Карлову мосту в разноязыкой толпе. Разглядывал статуи. Вот святая Луитгарда. Говорят, если подержаться за ее бронзовую ножку и загадать желание – ну, например, слегка прибавить себе роста и мускулатуры, оно сбудется. Но пойди сыщи эту волшебную ножку в складках бронзового одеяния! И про статую Турка, что третирует Христианина, тоже говорят похожее: заберись вопреки полиции на парапет, коснись басурманской чалмы и твое желание – ну, чтобы девушка, которая столько лет тебе нравится, тебя наконец-то полюбила – исполнится сию же секунду.
На голове бронзового Турка сидел сизокрылый пражский голубь. С живейшим интересом он наблюдал сверху за людьми. Зыркнул черными бусинками глаз и на остановившегося Мещерского. Заворковал, заворковал «гули-гули» и внезапно, но метко выстрелил беленьким, попав прямо на бронзовый нос ввергаемого в узилище Христианина.
Туристическая река текла к Староместской площади, и Мещерский поплыл с ней дальше – вот знаменитая ратуша, часы ее показывают половину шестого вечера и советуют поторопиться, чтобы не опоздать к господину Головину. Но торопиться так не хочется. Торопиться в Праге вообще невозможно.
В кармане у Мещерского лежала та самая фотография и снимок странного рисунка из заброшенного дома в Брусках, который накануне отъезда дала ему Катя. В день вылета он еще раз звонил в Париж Пете Кабишу. Тот подтвердил, что связался с секретарем Головина, переслал ему по электронной почте копии фотографий и предупредил его о визите Мещерского.
– Владимир Всеволодович согласен с тобой повидаться, – объявил Кабиш. – Секретарь сказал, чтобы ты непременно навестил его в отеле «Адрия». Он всегда там останавливается.
Возле отеля «Адрия» выстроилась вереница дорогих машин. Мещерский прошел мимо швейцара в холл и направился к ресепшн. Спросил по-английски у портье, в каком номере проживает граф Головин. В «Адрии» все было на старинный австро-венгерский имперский лад – кроме современных жидкокристаллических мониторов компьютеров и телефонов. Портье спросил у Мещерского имя и фамилию, позвонил в номер, уточнил – желанен ли сей визитер, и, получив утвердительный ответ, предложил подняться на лифте на третий этаж – в апартаменты В.
Отделанный дубовыми панелями лифт производил впечатление декорации к рассказу Томаса Манна. В коридоре третьего этажа царила чинная тишина. На красном ковре сидел пушистый белый кот с голубыми глазами. Навстречу Мещерскому попалась горничная. Она сгребла кота в охапку и куда-то понесла, что-то щебеча по-чешски.
Мещерский постучал в дубовую дверь и услышал русское «пожалуйста». Апартаменты состояли из холла, просторной гостиной с камином и спальни. Его встретил секретарь Головина – смуглый мужчина лет сорока. Он был родом из Аргентины и, как оказалось, являлся крестником старого графа, который много лет жил в Буэнос-Айресе. По-русски он говорил бегло, но с сильным акцентом. Звали его дон Мигель, но Головин именовал его исключительно Мишенькой.
– Мишенька, проводи молодого человека сюда, ко мне, – послышался из гостиной дребезжащий, однако весьма бодрый старческий голос.
Секретарь сделал жест – прошу. Мещерский переступил порог гостиной. И увидел старика в кресле у пылающего камина. Лицо старика было крупно, скульптурно и красно. Лысый череп, как венчик, окружал седой пух волос. Темные глаза светились умом. Нос был римский с горбинкой, однако, увы, именно он свидетельствовал о том, что его обладатель предпочитает всем другим напиткам неразбавленный шотландский виски в больших количествах. На старике был английский пиджак песочного цвета и яркий шейный платок. Рядом с креслом лежала ореховая трость с янтарным набалдашником.
– Здравствуйте, Владимир Всеволодович, – сказал Мещерский.
– Здравствуйте, милости прошу, – старик окинул взглядом невысокую фигурку визитера. – Что же… очень рад, молодой человек… Имел честь знать в Париже вашего троюродного деда князя Федора Федоровича Мещерского-Витгендорфа.
– Я никогда его не видел, не пришлось встретиться, – ответил Мещерский.
– Это печально. Выдающегося ума был человек. И большой патриот. Да-с, патриот России. А как здоровье Елены Александровны?
– Спасибо, бабушка здорова.
– Она ведь мне ровесница? Нет, моложе меня. Помню, как мы с ней встретились впервые в 1965 году в Париже. У вас тогда была оттепель, вашим впервые разрешили выезжать за рубеж, видеться с родственниками. Мы ведь по моей матушке Леокадии Николавне – двоюродные брат и сестра. А Варвара Петровна здорова?
– Здорова, ей в марте сто лет исполнилось, – сказал Мещерский. – Ее внуки забрали в Штаты.
– Подумать только – сто лет… А я ее видел еще в пятьдесят восьмом. Тогда Большой Балет приезжал в Лондон. Я специально туда примчался – она ведь мне тетка, урожденная графиня Головина-Щепотинская. А вот стала балериной. Танцевала под второй своей фамилией, имела в Лондоне бешеный успех, – старик вздохнул. – Да, молодой человек, разметало нас всех время, судьба… Вы чем изволите заниматься?
– У меня свой бизнес. Небольшая туристическая фирма.
– Понятно. Мне тоже в юности пришлось самому пробивать себе дорогу. Мой отец преподавал в университете. Пользовался огромным уважением, как ученый. Но достаточных средств к существованию, увы, у нас не было. Помню в сорок девятом году…
– Я, собственно, решил побеспокоить вас, Владимир Всеволодович, потому что вы, как и ваш отец, – крупнейшие специалисты по истории эмиграции и нашего русского зарубежья, – Мещерский поймал себя на том, что и сам впадает в разговоре со стариком в тот самый искусственный «петербуржский тон», на котором разговаривали между собой эти осколки осколков «раньшего времени» – потомки эмигрантов первой волны.
– Присаживайтесь к огню, – граф Головин оглянулся на секретаря, и тот подал ему кожаную папку. – Мне звонили по поводу вас и вашего вопроса в Вену. Этот снимок, копию которого мне переслали… Как он попал к вам, позвольте полюбопытствовать?
– Совершенно случайно. Видите ли, Владимир Всеволодович, у меня есть знакомая. Она подруга одной