В конце концов они продали дом со всей обстановкой, с картинами, персидскими коврами, фарфором и хрусталем. Увы, вырученной суммы едва хватило, чтобы заплатить долги Клейтона и прожить еще несколько месяцев.
– Нам ничего не останется, мама? – Николай печально огляделся по сторонам.
– Только то, что потребуется в новой квартире.
Зоя целыми днями ходила по городу, заглядывая в кварталы, в которых никогда не бывала прежде, и наконец нашла две маленькие комнатки на Семнадцатой Западной улице. Это была крошечная квартирка с двумя окнами, выходящими на глухую стену соседнего здания. Мало того, что квартира была маленькой и темной, в ней еще стоял отвратительный запах помойки. В течение трех дней Зоя с помощью няни и старого негра, которого она наняла за доллар, переносили туда вещи. Они перенесли две кровати, стол, небольшой диван из ее будуара, один небольшой ковер и несколько светильников. А еще она повесила картину Наттье, которую Элси де Волф недавно привезла им из Парижа. Она боялась показать новое жилье детям, но в конце ноября дом на Саттон-плейс был продан, и спустя два дня они со слезами распрощались с няней.
Стоя в мраморном зале, Зоя смотрела, как та целует Сашу; они все плакали.
– Мы когда-нибудь вернемся сюда, мама? – Николай храбрился, но подбородок у него дрожал, а в глазах стояли слезы. Зое очень бы хотелось избавить сына от этих страданий, она взяла его маленькую ручку в свою, запахнула потуже свое демисезонное пальто и ответила:
– Нет, дорогой, не вернемся.
Она уложила почти все их игрушки и коробку книг для себя, хотя сосредоточиться на чем-то ей теперь было трудно. Кто-то подарил Зое «Прощай, оружие!»
Хемингуэя, но книга так и лежала непрочитанной на ее ночном столике. Она с трудом могла думать, не то что читать, к тому же надо было заниматься поисками работы. Если повезет, то денег, оставшихся от продажи дома, хватит всего на несколько месяцев. Теперь все обесценилось: все продавали дома, меха, антиквариат и драгоценности. Цены устанавливали те, кто еще мог что-то купить, и рынок был переполнен когда-то бесценными, а теперь грошовыми вещами. Казалось невероятным, что еще существуют те, кого не коснулся крах, и «Никербокер» продолжал сообщать об их свадьбах, приемах и балах. Еще оставались люди, которые каждый вечер танцевали в «Эмбасси-клаб» или в казино «Сентрал Парк» под музыку Эдди Дачина. Когда же Зоя с детьми в последний раз спускалась по парадной лестнице с чемоданами, а Саша держала в руках свою любимую куклу, ей казалось, что она уже никогда не будет танцевать. И, словно это случилось только вчера, она не могла думать ни о чем, кроме пылающего дворца на Фонтанке… фигуры матери в ночной рубашке, охваченной пламенем, и Евгении Петровны, которая вела ее черным ходом к Федору и ожидавшей их тройке.
– Мама! – Саша обратилась к ней, когда они садились в такси, а Николай махал рукой няне, которая стояла на тротуаре и плакала. Она собиралась погостить у друзей, и ей уже предложили работу в семье Ван Алене в Ньюпорте. – Мама, скажи, пожалуйста… – Саша настойчиво дергала ее за рукав, в то время как Зоя с потухшими глазами и окаменевшим лицом давала шоферу их новый адрес. У нее было такое чувство, будто она снова расставалась с Клейтоном… с домом, в котором они жили вместе… с жизнью, которая была такой легкой. Десять лет пролетели как мгновение; глаза Зои наполнились слезами – как ей сейчас не хватало его! Она откинулась на сиденье и закрыла глаза – так сильно она страдала.
– Прости, Саша… что ты сказала? – Зоя говорила еле слышным голосом. Саттон-плейс она видела в последний раз. Больше не будет красоты и легкой жизни, что оборвалась так внезапно в тот трагический октябрьский день.
– Я хотела спросить, кто теперь будет о нас заботиться? – Девочку не слишком трогало расставание с няней, ее больше волновало, кто будет заботиться о ней. Слова эти звучали так странно, что все смутились, даже Николай, который был на четыре года старше ее.
– Я, милая.
– Ты? – Саша очень удивилась, а Николай посмотрел на мать с той мягкой улыбкой, которую унаследовал от отца. Было больно видеть теперь эту улыбку.
Все напоминало Зое о том, что они потеряли, – как и в те дни, когда они уехали из России.
– Я буду помогать тебе, мама, – решительно произнес Николай, держа мать за руку и стараясь не заплакать. – Я буду заботиться о тебе и о Саше. – Он знал, что именно этого от него хотел отец, и он не обманет его ожиданий. Теперь он неожиданно стал единственным мужчиной в семье. За какой-то месяц весь его спокойный, счастливый мир перевернулся, но он должен быть на высоте, так же как и мама. Она будет бороться. Бороться ради детей… она пойдет работать… и когда-нибудь… когда-нибудь… они снова обретут тепло и безмятежную жизнь. Она не даст себя победить.
Ее жизнь не кончится крахом, как у многих других.
– Ты будешь нам готовить, мама? – спросила Саша, беря у матери куклу и приглаживая ей волосы. Куклу звали Аннабель, это была ее любимая игрушка. Другие куклы уже ждали в новой квартире. Зоя приложила все усилия, чтобы сделать квартиру уютной и обихоженной, однако Семнадцатая Западная улица поразила их мрачностью и безлюдностью. Выйдя из такси, Зоя содрогнулась, в который уж раз пораженная неприглядностью местности, а на лице Николая застыло изумление, когда он поднимался за матерью по лестнице, стараясь не задохнуться от подымающегося из подвала зловония.
– Ой, как здесь отвратительно пахнет! – сказала Саша, поднимаясь за Зоей по ступенькам.
Шофер помог им донести чемоданы, и Зоя протянула ему щедрые чаевые, хотя денег было в обрез. Она дала себе слово никогда больше не пользоваться такси. Теперь им придется ездить на автобусах или ходить пешком. Больше не будет ни такси, ни машин.
Она продала «Испано-Сюизу» Асторам.
Зоя провела детей в единственную в квартире спальню, где едва помещались две кровати. Игрушки были сложены около кроватей, а рисунки из Сашиной детской комнаты аккуратно развешаны по стенам. Рядом с кроватью Николая Зоя повесила портрет Клейтона в военной форме. Она привезла целый чемодан фотографий – своих, Клейтона, детей, да и других, пожелтевших от времени: Ники, Алике и их детей, снятых в Ливадии и Царском Селе. Она привезла также драгоценное царское пасхальное яйцо, тщательно завернутое в носки Клейтона. Она захватила и шкатулку с его запонками и зажимами для галстука, ее же собственные украшения должны были продаваться с аукциона. Для тех, у кого еще остались деньги, открывались фантастические возможности приобрести на аукционах или на частных распродажах за гроши бриллиантовые колье и диадемы, превосходные изумрудные кольца; трагедия одной семьи оборачивалась удачей для другой.