колдуньи? Заколдовали они батьку моего да госпожу мою… А?
Господи, уже наслушался кальсаберитов.
— Нет, малыш, — сказал я мягко, — Марантины никоим образом не связаны с колдовством. Орден святой Маранты — почтенный и уважаемый, с древними традициями. Веруют марантины в Господа Единого, в святых Его, всеми силами искру Господню — Жизнь, — поддерживают. Ну что ты, малыш. Они ведь целительницы, как может целительница быть колдуньей?
Но что-то там, видимо, все же произошло. Или в самом Бессмараге, или по дороге из него. Что-то случилось, из-за чего и Имори, и Альсарена приехали 'странные'…
Летери прищурился хитро, покачал головой:
— И-и, не скажи, добрый господин. Где одно, там и другое. Вот взять, к примеру, бабку мою. Она, правда, сказывала, бабка моя, то есть, что из госпожи моей Альсарены колдунья не вышла, как она не старалась, госпожа моя Альсарена в смысле. Что, в общем, травки собирает, а применить их с толком-то — не может. Бабка моя точно знает, бабка моя — знахарка. Этот, автотирет.
— Настоящая знахарка? — для поддержания разговора удивился я.
— Ну так! — Летери засиял сдержанной гордостью.
А до меня вдруг дошло. Господи, это же — удача! Необыкновенная удача, Боже мой!
— Послушай, Летери, может, она помочь сможет, бабка твоя?
Мальчик сразу увял, скукожился весь как-то. Вздохнул тяжко:
— Не. Госпожа моя — Треверра. А бабка моя Треверров не терпит, на дух не переносит. Боюсь, как дойдет до нее, что госпожа моя Альсарена умом стронулась — радоваться будет, хохотать, — поглядел на меня светлыми глазенками с подозрительным блеском:- Не веришь? — шмыгнул носом. — Вот давеча прознала она, что господина Невела зарезали — то-то веселилась. Адвана нашего напугала, спроси его, коли не веришь, — и опять шмыгнул носом.
— Адвана? Напугала?
Ничего не понимаю, при чем тут еще и Адван?
— Ну так! Пришел он в гости к ей, к бабке моей, в смысле, а бабка его возьми да и загипноп… птизируй!
— Что?
— Ну, в смысле, вроде как усыпила.
Загипнотизировала?
— Зачем?
— Ну, вроде как с Сущими через него говорила, с богами с гиротскими, с духами, то есть. Те и сказали ей, мол, первая кровь пролилась. Бабка-то моя обрадовалась, давай руки потирать… Адван, сам знаешь, непривычный. Вот и ушел поскорее.
— Так ты что, сам при этом был?
— Не, бабка сказывала, — мальчик снова вздохнул:- Адван-то и не помнит, небось. Он вроде как не в себе был, Адван-то. А бабка моя потом мне говорит — Голос, мол, был. Голос Брата Огня. Вот такая моя бабка. А ты говоришь, господин, позвать ее.
Не нужно было спрашивать, я и так подозревал, что он может ответить, но — все-таки спросил:
— Она что, связана как-то с бывшими хозяевами, твоя бабка?
— Вроде как связана, — кивнул Летери, — Давно это было, я еще на свет не народился. Она вроде как из ближних, бабка, то ли из сам-ближних… Да и сын ее, мой, считай, дядька… От рук господ моих вроде как и погиб…
Зря я спросил. Ну, спросил — так получи, любезный. Но ведь, если эта самая 'бабка' так печется о мести…
— Послушай, малыш, а она… ну, бабка твоя… — как же сформулировать поудачнее, — Как ты думаешь, она не может что-либо знать об убийце?
— Да не, — помотал головой Летери, — Она сказывала, сама б рада в очи ему взглянуть, наследнику крови то есть. Да только он от людей хоронится, а Сущие его ведут. Помогают, в смысле.
Да уж, в любом случае — к лучшему, что мы с Эрвелом не позвали к нашей Альсарене деревенскую знахарку. Мало ли, какое 'лекарство' она могла преподнести больной… Больная, похоже, уже перебрала любых лекарств. Пахнет от нее, как от торбы странствующего лекаря. А может, нынешнее состояние Альсарены и вызвано как раз обилием принятых снадобий? Может, ей просто надо выспаться, и все пройдет само?..
Стуро Иргиаро по прозвищу Мотылек
— Я не умею убивать, Ирги. Я не способен на это, ты знаешь. И никогда не научусь.
— Тогда ищи того, кто сможет.
Я нашел его, Ирги. Он может. Он очень хорошо умеет это делать. Гораздо лучше, чем умел ты. Убийство не оставляет на нем следов. Руки запачканы — а глаза не видят, сердце не замечает.
Альса говорит — жизнь священна. Каждый, посягнувший на нее уродует душу свою несмываемым пятном. Надо прощать, говорит она. Прощение очищает. Выжигает грязь дотла.
Я не видел грязи, Ирги. Я видел только пламя. То самое, что жжет дотла. Меня это пугает больше всего. Я теряюсь. Где зло, где добро? Все вывернулось наизнанку. А потом еще раз наизнанку. Я посмотрел и подумал: вот здесь, где блекло и некрасиво и есть изнанка. Ан нет, оказалось — лицо, а то, что за лицо принимал, на самом деле — оборотная сторона…
Наверное, я кощунствую. Святотатствую. Не мне его судить. Не мне решать. Боги рассудят. Но сейчас… что мне делать, Ирги?
— Малыш, нельзя так. Ты ведь мужчина.
Прости, Ирги. Я обязан защищать того, кого люблю. Это долг мой и мое право. В первую очередь. А остальное… Боги рассудят. И его и меня.
Полчетверти, он сказал. Не знаю, может прошло и полчетверти, но мне казалось — полстолетия. Погасший костер еще дышал теплом, когда я скатился с вороха веток и утвердился на четвереньках. Добрался до стены, кое-как вскарабкался на ноги. Голова не кружилась, даже слабости я не чувствовал. Просто меня, такого сильного и здорового, запихнули в тело абсолютно постороннего аблиса, и у него, у тела, не было никакого желания слушаться приказов чужака.
Но договариваться с норовистым мешком костей было некогда. Я потрогал сквозь одежду пятипалый кинжал, сцепил зубы и выволокся наружу. В небе темь и мрак, но на востоке — нет, еще не посветлело, но уже сдвинулось с мертвой точки. Не рассвет, но предчувствие рассвета. Вторая четверть идет своим чередом. Но вот каких суток? Все тех же, или год спустя?
Не смог как следует разбежаться. Недостаточная скорость — в итоге грохнулся на ледяную дорожку, рассадил ладони, прорвал штаны на коленях.
Пропасть! Отец Ветер, мне уже сегодня достаточно не везло, помоги! Возьми на крыло сына своего, не отворачивайся! Я ведь все равно сделаю то, что должен. Ногами дойду, на локтях доползу. Ирги, скажи ему… замолви за меня словечко!
Еще раз. Разбег, толчок. Незримая ладонь подхватила, повлекла — выше, выше, к очистившемуся от снега, но беззвездному небу. Спасибо, Ветер. Спасибо, Ирги. Спасибо, отец мой и брат.
А вот память подвела. Плащ я забыл. Маленький Человек сказал: прикрой крылья плащом, чтобы людей не пугать. Капюшон на мне, а плаща я не взял, неудобно летать в плаще. Вернуться? Нет, нельзя возвращаться. Дурная примета, и вообще… Я принял решение. Это решение — выполню.
Плохо, Ирги. Я ведь оба плаща бросил в своей комнатке, и синий, яркий — твой подарок, и черный, что Альса привезла… Как же так — собирался в Каорен, а твой подарок, синий плащ, забыл. У меня и так мало памятных вещей осталось, а тут еще…
Но я вернулся. Вернулся вовремя. Чудом избежал несчастья. Зря я роптал на судьбу. Сегодня все-таки мой день.
От этой мысли, или еще от чего, но мне вдруг полегчало. Душа словно освободилась от гнета. И тело
